Башня из черного дерева

То, что у тебя отняли потом, было тем, что даже в лучшие моменты было твоей слабостью — ощущение непрерывности. Вроде: я должен сделать Б, так как оно вклинивается между А и В, пусть в нем словно бы нет ни ви¬димой цели, ни красоты, ни смысла. Таким образом, все распадается на крохотные островки, полностью разоб¬щенные, без следующих островков, для которых тот, на котором находишься ты, служил бы трамплином, пунктом назначения для пункта назначения, обязательным этапом. Островки, разбросанные в собственном безгра¬ничном море; ты пересечешь их за минуту, максимум за пять минут, а затем это уже другой остров, но тот же самый: те же голоса, те же маски, та же пустота за словами. Только настроения и обрамление чуточку ломались, но больше ничего. И страх двоякий: ты останешься позади, ты продвинешься дальше — страх прошлых островов и островов впереди. Ты прилежишь теориям языка, вымыслов, иллюзий; но также и глупым фантазиям. Точно пригрезится, что ты — книга, вдруг книга без заключительных глав; и ты навеки останешься вот на этой последней странице: любимое лицо, склоненное над лесными орхидеями, голос, ломающий тишину, глупый возглас — запечатленные на веки веков, будто скверная фотография... И понять это было дано только... Бел скрытно неуловимая корова, и Пол, по-воловьи непробиваемый Пол, — и ты просто не понимаешь, почему ты здесь.
What one lost, afterwards, was what one had never had strongly at the best of times: a sense of continuity. Such as, I must do this, B, even though it has no apparent purpose, beauty or meaning, because it comes between A and C. So now everything became little islands, without communication, without further islands to which this that one was on was a steppingstone, a point with point, a necessary stage. Little islands set in their own limitless sea, one crossed them in a minute, in five at most, then it was a different island but the same: the same voices, the same masks, the same emptiness behind the words. Only the moods and settings changed a little; but nothing else. And the fear was both of being left behind and of going on: of the islands past and the islands ahead. One is given to theories of language, of fiction, of illusion; and also to silly fancies. Like dreaming one is a book without its last chapters, suddenly: one is left forever on that last incomplete page, a loved face kneeling over wild orchids, a voice breaking the silence, a stupid crack--transfixed, for ever and ever, like a bad photograph. And the only one who understood... Bel is a subtle cow, and Paul, impervious oxlike Paul--one really doesn't know why one's here.

С точки зрения техники исполнения рисунок производил хорошее впечатление, но ему, пожалуй, недоставало индивидуальности. Приятная сдержанность, которую она проявляла в обращении с людьми, на бумаге превращалась в холодность, в нечто излишне прилежное и voulu. Удивляло полное отсутствие стремительного полета линии, твердости и силы, характерных для Бресли, — сопоставление это пришло Дэвиду на ум не по памяти, поскольку рисунок, о котором Мышь рассказывала ему днем у пруда (маленький шарж на Уродку в стиле Лотрека), оказался в той же папке. На рисунке лежал отпечаток торопливости и вместе инстинктивного мастерства живой линии.