Опавшие листья

Что же такое Леонтьев? Ничего.Он был редко прекрасный русский человек, с чистою, искреннею душою, язык коего никогда не знал лукавства: и по этому качеству был почти unicum в русской словесности, довольно-таки фальшивой, деланной и притворной.

... «прогресс» и «либерализм» есть английский чемодан, в котором «все положено» и «все удобно» и который предпочтительно возьмет в дорогу и не либерал.

К 57 годам я достиг свободы книгопечатания. Свобода печати состоит в том, если книги окупают стоимость своего издания.

Еврей всегда начинает с услуг и услужливости и кончает властью и господством.

Все «казенное» только формально существует. Не беда, что Россия в «фасадах»: а что фасады-то эти – пустые. И Россия – ряд пустот. «Пусто» правительство – от мысли, от убеждения. Но не утешайтесь – пусты и университеты. Пусто общество. Пустынно, воздушно. Как старый дуб: корка, сучья – но внутри – пустоты и пустоты. И вот в эти пустоты забираются инородцы; даже иностранцы забираются. Не в силе их натиска – дело, а в том, что нет сопротивления им.

Заранее решено, что человек не гений. Кроме того он естественный мерзавец. В итоге этих двух «уверенностей» получился чиновник и решение везде завести чиновничество.

Еврея ругающегося, еврея, который бы колотил другого, даже еврея грубящего, – я никогда не видал. Но их иголки глубоко колются. В торговле, в богатстве, в чести – вот когда они начинают все это отнимать у других.

Человек живет как сор и умрет как сор.

Собственно, мы хорошо знаем – единственно себя. О всем прочем – догадываемся, спрашиваем. Но если единственная «открывавшаяся действительность» есть «я», то очевидно и рассказывай об «я» (если сумеешь и сможешь).

Свобода нужна содержанию, чтобы ему развиваться, но какая же и зачем свобода бессодержательному? А ведь русское общество бессодержательно. Русский человек не бессодержателен, – но русское общество бессодержательно.

Европейская цивилизация погибнет от сострадательности.

Не понимаю, почему меня так ненавидят в литературе. Сам себе я кажусь «очень милым человеком».

Достоевский как пьяная нервная баба вцепился в «сволочь» на Руси и стал пророком ее. Пророком «завтрашнего» и певцом «давнопрошедшего». «Сегодня» – не было вовсе у Достоевского.

Без веры в себя нельзя быть сильным. Но эта вера в себя развивает в человеке – нескромность. Не отсюда ли то противное в том, что я иногда нахожу у себя (сочин.)?

И будет землица, по которой будут проходить люди. Боже: вся земля – великая могила.

Боль мира победила радость мира – вот христианство. И мечтается вернуться к радости. Вот тревоги язычества.

Говорят, дорого назначаю цену книгам («Уединенное»), но ведь сочинения мои замешаны не на воде и даже не на крови человеческой, а на семени человеческом.

Тайный пафос еврея – быть элегантным. Они вечно моются и душатся. Еврей не выберет некрасивую в танцы, а самую красивую, и будет танцевать с ней до упаду. Вообще они всё «до упаду». Но остановимся на элегантности: еврей силится отмыть какую-то мировую нечистоту с себя, какой-то допотопный пот. И все не может. И все испуган, что сосед потихоньку отворачивается от этого пота.

Только горе открывает нам великое и святое. До горя – прекрасное, доброе, даже большое. Но никогда именно великого, именно святого.

Как писатель он [Толстой] ниже Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Но как человек, и благородный человек, он выше их всех... Он даже не очень, пожалуй, умный человек: но никто не напряжен у нас был так в сторону благородных, великих идеалов.