Цитаты из книги Фарфор

Во дворе бабушкиного дома лежал июльский вечер, в котором, как в высокой траве, проступали руины детского беззаботного вечера.

- Бабушка, а что это такое пери что-то? Тётя Лара говорила, когда вышла из туалета.
- Перистальтика, - недовольно отвечает бабушка и переводит: - Да просраться просто не может.

Сейчас голоса нет, а жопой вертят, — продолжает бабушка разговор про магнитофон, — я как посмотрела на эту Распутину, так и ахнула. Вместо трусов какой-то шнурок в жопе.

Там, внизу, у пруда, по железной дороге едет поезд, протяжно, грустно гудит, будто Чехов его слышит.

Из-под поезда вдруг распутывается много путей, кажется, что расплели косу.

Сейчас всё спокойно, июльская тёплая ночь, и завтра утром у всех нас будут блины с ягодами и со сметаной, этим белым словом всё заканчивается.

Дачный овраг, речка, печка, огурчики, бутончики, яблочки, чк, чн, делается уютно и спокойно, как будто с мягким знаком.

В самом начале я иду к бабушке.

Мы ехали и смотрели, подпрыгивали на выбоинах, звенели (негромко) своими небольшими жизнями - всё это где-то минут сорок.

...заходила в воду по-детски, смеясь и съёжившись, – так многие становятся снова детьми, когда входят в холодную воду.

«В берёзовом лесу резвиться, в сосновом молиться, а в еловом удавиться», – говорила бабушка со слов своей бабушки, ещё более мудрой, давно мёртвой.

Розовея, остывает небо.

"Дождаться конца её речи невозможно, да и не понятно, есть ли у той речи конец"

В самом начале я иду к бабушке. Зимняя учебная суббота, всего четыре урока.

Ну сколько она, если вдуматься, покопалась, пособирала ягод, поопаздывала на работу, подогоняла автобус? Сколько она похлопотала над грядками, понасолила грибов, понагладила пододеяльников – на это-то зачем тратила время? Все пальто Машины за жизнь можно сосчитать, и получится четыре. Одна меховая шапка, хранила с полынью, мех ещё свежий, а уже пора, строго позвали.

Послеобеденная сонливая скука, слышно, как люди передвигают ноги, задевают мелкие камушки дорожки, иногда человеческие шаги усугубляются собачьими, и получается что-то преданное.

Я закрыл рот рукой, внутри обнаружилось какое-то незнакомое мне рыдание по маминой бабушке Софье, торопясь сложил письмо в конверт, конверт в пакет, пакет в коробку, туго, чтобы наверняка, забинтовал и убрал под шкаф.

И на секунду показалось, что можно спросить, вдруг бабушка помнит тот день. Я опешил от этой мысли, как будто обнаружилось внутри меня какое-то место, далёкая область, которая пока не в курсе, что бабушка умерла.

Любая тропинка приводила к концу.

В свои семь лет я совсем не знал, что делать с этой правдой.