Дочь времени

Генрих наследовал человеку, обладавшему великолепной репутацией, известному от Уэльса до Шотландии, обожаемому народом. И не воспользовался главным козырем — ни словом не обмолвился о чудовищном преступлении Ричарда.
Почему?

Потом он ушел, здоровый разумный человек, каким и должен быть тот, кого в детстве пороли ради его же блага.

Каррадин поднялся со стула и тут увидел лежавшую на тумбочке фотографию. Он взял ее и с великой осторожностью поставил так, как она стояла прежде.
— Стой тут, — сказал он Ричарду. — Я верну тебе твое законное место. — С этими словами он двинулся к выходу.

– Знаете, что писали в городе Йорке? Что они записали в своей хронике о сражении, в котором погиб Ричард?
– Нет.
– Они записали: «В сей несчастливый день наш добрый король Ричард был побежден в бою и убит, отчего наступило в городе великое горевание».

Гений - самый доверчивый человек из всех людей на земле и может принять за чистую монету такие вещи, что любой дурак покраснеет от стыда.

Злодейство, подобно красоте, не существует без зрителя.

Дорогой Алан!
Ничто (повторяю: ничто) не может меня удивить, когда речь заходит об истории. В Шотландии стоят огромные памятники двум женщинам-мученицам, которых утопили за веру, хотя они, во-первых, не были утоплены и, во-вторых, не были мученицами.

Он слушал чириканье воробьев двадцатого века, прыгавших на подоконнике, и смаковал фразы, написанные пять веков назад. Что подумал бы Ричард, узнай он о судьбе своего письма, посвященного Джейн Шор, о человеке, размышляющем над ним спустя столько лет?

— Сорок миллионов школьных учебников не могут ошибаться, — сказал наконец Грант.
— Не могут?
— Разве могут?
— Раньше я бы вам ответил, а теперь не знаю.

Странно, стоит сказать правду о какой-нибудь легенде, и люди начинают на тебя сердиться. Им хочется верить в незыблемость своих идеалов, вероятно, чтобы не потерять внутреннего спокойствия. Вот чем вызвано их возмущение. Будь они даже безразличны, меня бы это не удивило, но они реагируют, и весьма активно. Они раздражаются.