Разведывательная служба Третьего рейха

Гитлер и Гиммлер, а с ними и некоторые представители генералитета придерживались именно этой точки зрения. Канарис намекнул, что он ни в коем случае не разделяет их оптимизма. Видимо, он хотел в результате нашей беседы натолкнуть меня на мысль изложить его точку зрения Гейдриху, а через него и высшему руководству. Его собственное влияние на этих людей, сказал он, уже подорвано. В первый раз, когда я заговорил с Гейдрихом на эту тему, то получил от него безоговорочно отрицательный ответ: «Я считаю, вы оба используете свои поездки по утрам для того, чтобы постепенно превратиться в жалобщиков». В другой раз он дал мне сильнейший нагоняй, который мне когда-либо приходилось получать от него: «Оставьте, в конце концов, ваши обывательские и пораженческие сомнения». Я осторожно заметил, не усилит ли Сталин под воздействием военных неудач свой партийный аппарат. Хотя Гейдрих и дал мне столь резкий отпор, все же мне казалось, что он был слишком трезвым человеком, чтобы в глубине души не учитывать такую возможность. Чем напряженнее становилась обстановка в ожидании войны с Россией, тем нервознее и рассеяннее становился Канарис.

Вскоре он (Гейдрих) перешел на другую тему, которая явно занимала его гораздо больше. Речь шла о трениях, вновь возникших в его отношениях с Гиммлером. Причиной их он считал то, что Гиммлер завидует его успехам в протекторате, и ему явно не нравится то, что Гитлер очень доволен его, Гейдриха, служебными делами и охотнее всего беседует с Гейдрихом с глазу на глаз, без Гиммлера или Бормана. Гейдрих назвал при этом Гиммлера «бюрократической задницей», завистником, не дающим ему спокойно жить. При этом я заметил, да на это намекнул и сам Гейдрих, что из-за этих разногласий ему было довольно-таки не по себе. Правда, сказал он, его еще защищает пока успех, которым пользуется его работа у фюрера, но он плохо представляет себе, как ему избавиться от «тесной обуви» — Гиммлера и Бормана. Прибегнуть открыто к помощи Гитлера было опасно, так как тот реагирует на такие вещи, как правило, отрицательно. Кроме того, в таких случаях он, пожалуй, еще более ревностно, чем Гиммлер, отстаивает принципы ордена СС (идею верности).

Я, со своей стороны, неукоснительно придерживался первоначального текста и был против любых поправок и изменений. Правда, временами я внутренне соглашался с возражениями собеседников, предлагавших более точные формулировки. И все же я полагал, что стоит пойти на исправление хотя бы одного пункта, конца этому не будет. Наконец, Гейдрих и Вагнер встряхнули свои авторучки и подписали проект, не изменив в нем ни одного слова. На словах договорились о том, чтобы оригинал с грифом «Главнокомандующий сухопутными войсками» был издан для сухопутных войск, причем Гейдрих оставил открытым вопрос, не следует ли снабдить экземпляры этого издания еще и грифом «Рейхсфюрер СС». И Гейдрих, и Вагнер, видимо, были довольны результатом встречи. К изумлению моему и Вагнера Гейдрих попросил генерала переговорить с ним наедине. В ответ на удивленный взгляд Вагнера Гейдрих сказал: «Речь идет о приказе фюрера». Вагнер кивнул и сказал: «Ах, вот как» [29]. Я однако видел, как изменилось его лицо. Взгляд его стал холодным и серьезным, он непроизвольно выпрямился в тяжелом кожаном кресле. Гейдрих ждал, пока я покину комнату.