Наше тело, движимое жизнью, которая бьется в нем и сгорает, делает глупости, которые делать на должно 

Та с ней целуешься? - Иногда. - А руки ей на грудь кладёшь? - Нет, потому что я не уважаю. - Уважаешь? - Значит, у тебя крыша поехала, только те, у кого крыша поехала, находят себе невесту, а потом ее уважают. Зачем тебе невеста? Чтобы ее уважать? 

До чего же здорово путешествовать, до чего же здорово быть знакомой с человеком, который все знает, - исключительно умным, красивым и добрым, который объяснит тебе ценность того, что сама ты оценить не умеешь.

Любовь не очень-то прозрачная штука, она как окно в сортире.

Как здорово, когда происходят чудеса, насколько же они все упрощают

Правда — сложная штука, когда вырастешь, ты это поймешь, одних романов для этого недостаточно.

Вранье, опять вранье, взрослые запрещают врать, а сами беспрестанно врут.

Справедливые люди неизбежно слабы, их смелость не нуждается в силе.

Потому что я умею глядеть в лицо боли и терпеть ее, а еще я умею причинять боль, а мама нет, мне ее жалко, она даже не сумела стать любовницей Мариано, она не умеет радоваться, она высохла, сгорбилась и тратит все силы на глупые россказни про людей, похожих на нее саму. Я пошла не в маму. Я пошла в Витторию и в отца, которые на той фотографии физически были очень похожи.

А я ускользнула и продолжаю ускользать между строчек, пытающихся сложиться в мою историю, хотя на самом деле у меня ее нет, у меня нет ничего своего, ничего, что по-настоящему началось или по-настоящему завершилось: лишь запутанный клубок – и никто, даже тот, кто пишет сейчас эти строки, не знает, запрятана ли в нем нить повествования или это просто сжавшаяся в комок взъерошенная боль, от которой нет спасения.

Смирение – это дрессировка совести, которая не должна засыпать.

Я не была ни по-настоящему любящей дочерью, ни по-настоящему хорошей шпионкой.

Потом я решила, что все же имею право жить своей жизнью, не беспокоясь ежесекундно о реакции родителей: ведь они-то о моей ничуть не беспокоились.

Я проверяла, но понарошку, я знала, что он бы ни за что не украл у меня волосы. А еще я смеялась, много смеялась, с отцом мне было веселее, чем с мамой. Он все время просил что-нибудь ему отдать – ухо, нос, подбородок. Утверждал, что они настолько прекрасны, что он без них жить не может. Мне страшно нравилось, когда отец так говорил: он постоянно подчеркивал, что я ему очень нужна.

Когда поэт берет наши обыденные слова и освобождает их от пустой болтовни, то оказывается, что под обыденной оболочкой скрыта удивительная сила. Бог проявляет себя похожим образом.

«Достаточно бросить хотя бы короткий взгляд на тех, кому повезло родиться с красивым, миловидным лицом, чтобы обнаружить, что за ним скрывается ад, ничем не отличающийся от ада, просвечивающего на некрасивых и грубых лицах. Сияние прекрасного лица, усиленное нежным выражением, сулило еще большее горе, чем лицо тусклое.»

Буду идти много дней и месяцев. Эта мысль меня грела. Солнце, жара, дождь, ветер, холод, а я все иду и иду, преодолевая бесконечные опасности, пока не встречаю свое будущее в облике уродливой и коварной женщины.

– Мне кажется, что я некрасивая, у меня скверный характер, но мне все равно хочется, чтобы меня любили.

Чем меньше мама и отец заботились обо мне, тем лучше я себя чувствовала.