Что они несли с собой

"«А случилось с ней, — говорил Крыс, — то же, что и со всеми нами». Приходишь чистым, лезешь в грязь, и никогда уже тебе не быть прежним. Вопрос лишь в степени. Кто-то выбирается целым, кто-то вообще не выбирается...»"

...Солдаты должны верить в то, что сражаются за правое дело.

Глаза у нее были серые и бесстрастные. Позже, когда он взял ее за руку, то не ощутил пожатия в ответ, а еще позже, когда он сказал, что все еще ее любит, она продолжала идти и ничего не ответила, но пять минут спустя глянула на часы и заметила, мол, уже поздно.

...правдивая история о войне на самом деле как раз никогда не о войне. Она о солнечном свете. Она о том, как по-особенному заря разливается по реке, когда вы знаете, что должны пересечь эту реку и двигаться в горы и делать то, что вы боитесь делать. Это все про любовь и память. Это про печаль. Это про сестер, которые никогда не отвечают на письма и людей, которые никогда не слушают.

…В памяти чаще всего застревают странные мелкие обрывки, у которых нет ни начала, ни конца…

Они боялись умереть, но ещё больше боялись выдать свой страх.

Невозможно вести войну, не зная, зачем она. Знание, конечно, всегда неполно, но мне кажется, когда страна начинает войну, она должна быть убеждена в правоте и справедливости отстаиваемого дела. Ошибки неисправимы. Убитые не оживут никогда.

Нет, симпатичной войну не назовешь. Она поразительна. Она насыщает. Она тобой управляет. Да, ты её ненавидишь, но ненавидишь ты, а не твои глаза. Как лесной пожар, как рак под микроскопом, любая битва, любая бомбежка или обстрел обладают эстетической чистотой полного нравственного равнодушия — это мощная, неумолимая красота.

Правдивые истории о войне не обобщают. Они не углубляются в абстракции или анализ.
Например: война — это ад. В качестве нравственного постулата эта избитая банальность кажется совершенно верной, однако, поскольку она абстрагирует и обобщает, я не могу поверить в это нутром. Ничего внутри не переворачивается.
Все сводится к инстинкту. Настоящая армейская байка, если её правильно рассказать, заставляет поверить нутром.

Мужество, думал я, бывает в измеримых количествах, как наследство, например, и если скаредничать, копить его, давать нарастать процентам, мы неуклонно приумножаем наш нравственный капитал в преддверии того дня, когда придется платить по счетам.

Это была утешительная теория. Она избавляла от всех тех неловких проявлений повседневного мужества. Она несла надежду и веру в себя человеку, который раз за разом трусил. Она оправдывала прошлое, идеализируя будущее.

Нет, симпатичной войну не назовешь. Она поразительна. Она насыщает. Она тобой управляет. Да, ты ее ненавидишь, но ненавидишь ты, а не твои глаза.

Война - это ад, но эта аксиома не передает и половины реальности, потому что война - это еще и тайна и страх, приключение и храбрость, открытия и святость, жалость и отчаяние, тоска и любовь. Война - это мерзко, война - это забавно. Война горячит кровь, война отупляет. Война делает из тебя мужчину, война делает из тебя труп.

...в конечном итоге настоящая военная история никогда не бывает про войну. Она про солнечный свет. Она про то, как рассвет наползает на реку, когда ты знаешь, что должен ее форсировать, и маршем пойти в горы, и сделать вещи, которые боишься делать. Она про любовь и память. Она про печаль и горе. Она про сестер, которые никогда не пишут в ответ, и про людей, которые никогда не слушают.

Например, если Крыс говорил тебе, что переспал с четырьмя девушками за ночь, вполне можно было вычислить, что речь идет о полутора. Суть тут не в обмане. Как раз напротив, Крыс хотел расцветить правду, заставить ее пылать так жарко, чтобы вы почувствовали в точности то, что испытал он.

Каждый держался, как умел. Иной принимал рассеянно-пренебрежительный вид, иной прикрывался напускной гордостью, другие солдатской выправкой или ненужным рвением. Они боялись смерти, еще больше боялись выказать страх.

Общим был груз их памяти. Одни несли то, на что не хватало сил у других. Бывало, несли друг друга, если кто-нибудь был ранен или выбивался из сил. Переносили недомогания.

В сожженных письмах Марта ни разу не упоминала о войне, кроме приписки: «Береги себя, Джимми». Война ее не касалась. Она подписывалась «Твоя…», но не любила его, а разные словесные тонкости не имели никакого значения. Он ненавидел ее. Любил тоже, конечно, но это была трудная, переплетенная с ненавистью любовь.