Опыты (с комментариями и иллюстрациями)

Питаться ею гораздо более рискованно, чем каким-либо другим яством или
питьем. Ибо то, что нами куплено, мы относим к себе домой в каком-нибудь
сосуде и там обязательно разбираемся в ценности приобретенного, в том, какое
количество этой пищи мы примем и когда именно. Но что касается наук, их-то
мы не можем заключить с самого начала в сосуд иной, чем наша душа: мы
поглощаем эти яства, как только приобрели их, и из рынка выходим уже или
отравленными, или насыщенными, как должно. А среди них есть такие, которые
не питают нас, а лишь отягощают нам желудок и препятствуют пищеварению, и
такие, которые отравляют нас под видом излечения.
Я не без удовольствия наблюдал, как кое-где люди из благочестия давали
обет невежества, как дают обет целомудрия, бедности, покаяния. Точно таким
же укрощением необузданных желаний является способность смирять жадное
увлечение книжной наукой и отказывать душе своей в тех сладостных утехах,
которыми соблазняет ее чрезмерно высокое мнение об этой науке. Обет нищеты
еще полнее, когда к нему добавляется нищета духовная. Для благополучного
существования ученость совершенно не нужна. Сократ наставляет нас, что она -
в нас самих и что от нас зависит извлечь ее из себя и пользоваться ею.
Ученость же, которая за пределами естественности, всегда более или менее
суетна и излишня. Хорошо еще, если она не отягощает нас и не сбивает с толку
в еще большей степени, нежели приносит нам пользу. Paucis opus est litteris
ad mentem bonam {Для хорошей души не требуется много науки [7] (лат.).}. Все
это - ненужная лихорадка ума, орудие, создающее лишь путаницу и
беспокойство. Сосредоточтесь мыслями, и в самом себе обретете вы доводы
против страха смерти, доводы истинные и наиболее способные послужить вам в
нужде: именно благодаря им простой крестьянин, да и целые народы, умирают
столь же мужественно, как философы. Разве для того, чтобы примириться со
смертью, мне необходимо было прочесть "Тускуланские беседы" [8]? Полагаю,
что нет. И если я призадумаюсь, то увижу, что язык мой обогатился, но сердце

• нисколько: оно осталось таким, каким создала его природа, и в предстоящей

Exilia, tormenta, bella, morbos,
naufragia meditare, ut nullo sis malo tiro {Размышляй об изгнании, пытках,
войнах, болезнях, кораблекрушениях, чтобы не быть новичком ни при каком
бедствии [42] (лат.).}. Для чего мы с таким усердием изучаем все препятствия
развитию нашей человеческой природы и так усиленно готовимся к борьбе даже с
теми из них, которые, по всей вероятности, не встанут у нас на пути? Parem
passis tristitiam facit, pati posse {Предчувствие страдания повергает тех,
кто страдал, в такую же скорбь, какую они испытывали страдая [43] (лат.).}.
Нас поражает не только нанесенный нам удар, но даже резкий порыв ветра или
громкий треск. Или какой смысл, поддавшись порыву безумия (ибо это самое
настоящее безумие), напрашиваться на порку только потому, что когда-нибудь
нам, может быть, придется ее перенести, или же с Иванова дня [44] доставать
шубу, потому что она понадобится на Рождество? Старайтесь заранее
познакомиться с бедами, которые могут вас постигнуть, даже с самыми тяжкими,
говорят эти безумцы, испытывайте себя, укрепляйте свои силы. Напротив,
естественнее и проще всего даже не помышлять об этом. Для нас же они как бы
недостаточно рано приходят и недостаточно долго одолевают нас в подлинном
своем существе. Ум наш стремится увеличить их, удлинить и еще до того, как
они возникнут, впитать в себя и все время занимать себя ими, как будто они и
так недостаточно тяготят наши чувства. Когда настанет их час, они себя
покажут, говорит один из мудрецов, принадлежащий к секте отнюдь не
изнеженной, а наоборот - к одной из самых суровых [45]. Но до того - щади
себя, верь в то, что тебе больше по сердцу. Для чего предвосхищать беду и
терять настоящее из страха перед будущим и быть несчастным сейчас, потому
что должен стать им со временем? Так учит этот мыслитель. Наука часто
оказывает нам хорошую услугу тем, что весьма точно определяет истинные
размеры наших бед,

Curis acuens mortalia corda.

{...совершенствуя заботами человеческие сердца [46] (лат.).}

Несколько лет назад я проезжал через земли одного владетельного принца,
который из внимания ко мне и для того, чтобы посрамить мое недоверие, был
так милостив, что в некоем месте и в своем присутствии показал мне десять
или двенадцать обвиняемых в колдовстве, среди которых была одна старуха,
доподлинно, можно сказать, ведьма по уродливой своей внешности, издавна
весьма знаменитая в колдовских делах. Я получил и всяческие доказательства,
и добровольные признания, мне показаны были какие-то незаметные для
непосвященных признаки ведовства у этой злосчастной старухи, я свободно
расспрашивал ее и вдосталь наговорился с нею, вооружившись предельным
вниманием и здравомыслием, как человек, который не позволит никакой
предвзятой мысли ввести себя в заблуждение. И должен со всей прямотой
заявить, что этим людям я прописал бы скорее чемерицу, чем цикуту [16].
Captisque res magis mentibus, quam consceleratis similis visa {Было больше
похоже, что это - дело тронувшихся умом, а не преступников [17] (лат.)}. Но
у правосудия для таких болезней есть свое врачевание.

Если учение не вызывает в нашей душе никаких изменений к лучшему, если наши суждения с его помощью не становятся более здравыми, то наш школяр, по-моему, мог бы с таким же успехом вместо занятий науками играть в мяч; в этом случае, по крайней мере, его тело сделалось бы более крепким. Но взгляните: вот он возвращается после пятнадцати или шестнадцати лет занятий; найдется ли еще кто-нибудь, столь же неприспособленный к практической деятельности? От своей латыни и своего греческого он стал надменнее и самоуверенней, чем был прежде, покидая родительский кров, - вот и все его приобретения. Ему полагалось бы прийти с душой наполненной, а он приходит с разбухшею; ей надо было бы возвеличиваться, а она у него только раздулась.

Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.
С чем бы мы ни знакомились, чем бы ни наслаждались, мы все время чувствуем, что это нас не удовлетворяет, и жадно стремимся к будущему, к неизведанному, так как настоящее не может нас насытить; не потому, что в нем нет ничего, могущего нас насытить, а потому, что сами способы насыщения у нас нездоровые и беспорядочные.
Следует смотреть не столько на то, что едят, сколько на то, с кем едят.
Самый ценный плод здоровья — возможность получать удовольствие.
Смерть должна быть такая же, как и жизнь; мы не становимся другими только потому, что умираем.
Смерть одного есть начало жизни другого.
Сократ… заставлял сначала говорить учеников, а затем уже говорил сам.
Способность снизойти до влечений ребенка и руководить ими присуща лишь душе возвышенной и сильной.
Столько имен, столько побед и завоеваний, погребенных в пыли забвения, делают смешною нашу надежду увековечить в истории свое имя захватом какого-нибудь курятника, ставшего сколько-нибудь известным только после своего падения.

Слепые нуждаются в
поводыре, мы же обязаны заботиться о себе сами. Я не тщеславен, - говорим
мы, - но в Риме нельзя жить иначе; я не мот, но такой город обязывает к
большим тратам; не моя вина, если я вспыльчив и еще не выработал себе
твердого уклада жизни; в этом повинна молодость. Не будем искать причину зла
вне нас, оно сидит в нас, в самом нашем нутре. И именно потому, что мы не
сознаем своей болезни, нам так трудно исцелиться. Если не начать лечиться
при первых признаках заболевания, то как справиться с таким количеством язв
и недугов? Но у нас есть такое прекрасное лекарство, как философия: в
отличие от других средств, радующих нас только после выздоровления,
философия одновременно и радует и исцеляет нас".
Таковы слова Сенеки, который увел меня далеко от темы, но и в перемене
есть польза.

«Мой ум и мысль бредут ощупью, пошатываясь и спотыкаясь, и даже тогда, когда мне удаётся достигнуть пределов, дальше которых мне не пойти, я никоим образом не бываю удовлетворен достигнутым мною; я всегда вижу перед собой неизведанные просторы, но вижу смутно и как бы в тумане, которого не в силах рассеять. И когда я принимаюсь рассуждать без разбора обо всём, что только приходит мне на ум, не прибегая к посторонней помощи и пользуясь только своими природными данными, то, если при этом мне случается — а это бывает не так уж редко — встретить, на моё счастье, у кого-нибудь из хороших писателей те самые мысли, которые я имел намеренье развить… я начинаю понимать, насколько, по сравнению с такими людьми, я ничтожен и слаб, тяжеловесен и вял, - и тогда я проникаюсь жалостью и презрением к самому себе. Но в то же время я поздравляю себя, ибо вижу, что мои мнения имеют честь совпадать иной раз с их мнениями и что они подтверждают, пусть издалека, их правильность, меня радует также и то, что я сознаю — а это не всякий может сказать про себя, - какая пропасть лежит между ними и мною».