Море играет со смертью

Морю надоело убивать.
Оно годами, веками, тысячелетиями было смертью, способной перемолоть все вокруг. Но оно же было жизнью, началом начал, порождающим все, что существовало теперь за его пределами. Для моря не было разницы между жизнью и смертью, потому что конец одного становился продолжением пути для другого, питавшегося им.
И то, и другое забавляло. Море играло со смертью, а потом ему наскучило, как наскучивает любое повторяющееся действие. Слишком много в последние дни, непривычно даже… Шторм прилетел за своей кровавой данью, и это было ново. Потом появились тела, принесенные с глубины. Но исчезли люди, до этого привычно плескавшиеся в волнах, затихли голоса, пропало разнообразие. Морю приелась и эта тишина.
Жизни снова хотелось больше, чем смерти.

Гроза устала.
Она играла, она танцевала и собирала трофеи. Она не имела ничего против людей… Она даже не задумывалась о том, что такое люди. Она просто меняла мир так, как делала всегда, испокон веков. Эти перемены ведь и создали его когда-то.
И даже о своих трофеях гроза не думала, как о победах. Она не забирала их с собой, она порой бросала их там же, где нашла, или близко, или где придется. Сразу забывала.
Пределом ее возможностей была лишь усталость. Как устала – так и остановилась. Как устала – так и развеялась. Из зловещего круглого пятна на спутниковом снимке превратилась сначала в дымку, а потом в пустоту. Какой спрос с пустоты? Какие на пустоту жалобы?
Вот и теперь гроза готовилась раствориться, но неожиданно для себя вышла на новый круг. Уже не такой дикий и разрушительный, как прежде, сил бы не хватило. Но все равно рычащий и рокочущий, вызывающий куда больший страх, чем следовало бы – на фоне того, что уже случилось.
Люди ведь не могли знать, что гроза вернулась не рвать и метать.
Это была прощальная прогулка, возможность посмотреть на то, что уже получилось.
А еще – отдать людям последние темные дары…

... порой кажется, что человек в норме. Он весел, он бодр, он насмешливо отмахивается от взволнованных вопросов. У тебя все хорошо? Точно? Конечно! Помощь для слабаков!
А внутри этот же человек рыдает, истекает кровью, надеется, что кто-то догадается, увидит правду сквозь улыбку и смех. Протянет руку, не даст эту руку оттолкнуть… Но чудеса случаются редко. И вот уже человек, улыбавшийся утром, днем делает шаг с десятого этажа или вечером выпивает куда больше таблеток, чем следовало бы. Когда такое случается, даже боль меркнет на фоне злого удивления толпы. Да как он мог? Говорил же, что все в порядке! Обманул, всех обманул…

Но иногда необходимо предпринять усилие и позволить себе жить. Потому что у человека есть лишь определенный запас остроты эмоций, после которого приходит тот самый цинизм. Представьте себе остроту ножа: если не точить лезвие, оно становится бесполезным. Мне и моим коллегам приходится сталкиваться с горем чаще, чем другим людям. Для нас опасен не отдых, а мысли о горе двадцать четыре часа в сутки. Сначала мы не даем себе отвлечься – а потом привыкаем. Но привыкать нельзя, потому что перестаешь чувствовать все эмоции с их тонкостями и нюансами. Считаешь их мелочью. Становишься черствым, отстраняешься, потому что внутри уже ничего не осталось.

Гроза добралась до моря и над ним переродилась в шторм. Шторм был сильнее грозы, и море любило его, как любят победителей. Оно тянуло к нему острые черные волны и сливалось с ним, сотворяя в этом союзе смертоносное чудовище, разозленного Кракена, древнее божество воды.
И снова люди смотрели в ужасе. Они не знали такого моря! Еще вчера оно было мирным и любило их, ласкало, качало на волнах. Оно мягко накатывало на песчаные пляжи, обтачивало для людей разноцветные камушки и дразнило облаками пены детей. Если и хмурилось оно, то все равно без битвы, без гнева – оно капризничало, забрасывая берега мусором, который люди смиренно уносили, и вновь наступал мир.
Но море, объединившееся со штормом, словно забыло про свое прошлое. Оно грохотало, поглощая испуганные крики. Оно бросалось на берег, забирая землю, которая никогда ему не принадлежала. Оно било таранами высоких черных волн по стенам, построенным над его берегами, оно ненавидело их, как клетку.

Она прекрасно знала, что через экран смартфона реальность попросту воспринималась иначе, это глушило и страх, и инстинкт самосохранения.
Когда те же люди видели перед собой огонь, обвал или оголенные провода, они реагировали иначе. Они пугались и бежали прочь – как и задумано природой. Однако экран смартфона делал опасности ненастоящими, не такими уж серьезными. Как будто всё происходит не здесь и сейчас, а в каком-нибудь фильме. И главный герой, несмотря на все опасности, обязательно выживет. Кто же убивает главного героя?
Поэтому те, кто заменил глаза смартфонами, подходили вплотную к диким животным, прыгали в огонь и срывались с крыш. Они не хотели умирать. Они были уверены, что ничего плохого не случится, что за кадр не придется платить так много. Они умирали, а та самая аудитория, ради которой они старались, крутила пальцем у виска. Говорила о премии Дарвина. Освобождала себя от жалости осознанием чужой вины.