Театр тающих теней

«…Если нет сомнений среди дня/Полуночная стенографистка/Я пишу истории дождя…
Не упустить…уловить…сохранить…сохранить?
Но можно ли сохранить поток света?
Можно ли приколоть к тетрадному листу ритм этого неба, этого моря, этой жизни?»

«Она знает, что может перенести любую боль, если та не бесконечна.
Она не знает, как долго переносить ту боль, которая в ней теперь.
Как, едва прожив сегодня, вставать и начинать все сначала завтра, она не знает.
Не знает, как не сойти с ума.»

В другой жизни Анна страстно мечтала быть поэтом. В этой – получить кашу за то, что она поэт.»

Она не верит в режимы. Не верит в идеи. После трёх лет в Крыму она знает, что белые не лучше красных, немецкие оккупационные войска не лучше Антанты, красные не лучше их всех вместе взятых- трупы всплывают после всех.

Вся жизнь теперь театр тающих теней нашей прежней жизни.

Кто сказал,что если революция,то в городе можно не убирать?

Стихи как дети, и дети как стихи.
Сначала мы молимся, чтобы они были - всё равно какие, хорошие, плохие, непонятные, разные. Только бы были! Только бы тебе было суждено это рождение - ребёнка ли, строфы ли.
Сначала мы молимся, чтобы они были. И только потом начинаем понимать, что хорошие чужие лучше своих плохих.
Или никаких.

«И как теперь с этим жить?
Когда без этого жить уже невозможно.»

Ад выбора. Выбор ада.
Что ни выбери она,этот выбор ее раздавит. Невозможно жить разрубленной на две половины.

Что ни выбери - все ад.

Когда звонила, представилась – Анна Львовна. В сумочке «Подорожник». Ходишь и ворожишь: «Имя ребенка – Лев, имя матери – Анна. В имени ребенка – гнев. В имени матери – рана…

– Чем жертвовать будем?

– Что?

Странная хозяйка, спросив день, месяц, год и даже час ее рождения, проводит несколько линий на заранее расчерченных листах тонкой папиросной бумаги.

И, едва взглянув на расчерченное, вопрошает:

– Жертвовать чем будем?