Сердце пармы

А Искор погибал. Князь взглядом разом охватил всю картину приступа: брусничные брызги у подножия горы, длинные чёрно-красные груды мёртвых тел между частоколами, сумятицу яростной и безнадёжной сечи в городище под вышкой. Здесь люди дрались так, словно бы они вовсе не защищали себя и свою землю, словно им вовсе не нужна была победа, - дрались так, будто у них, как кровь горлом, хлынула наружу душа, и только в битве они могли жить, и если никто из врагов не сможет одолеть, они будут сражаться вечно.

Тревога сосала душу. Михаил повернулся и пошёл по стану. Высоко горели костры, освещая шатры и чумы. Русские, пермяки, татары жарили мясо, латая одежду и обувь, пересмеивались, переругивались, грелись, чистили коней и оленей. никто с озверелым лицом не шаркал точилом по лезвию меча. Стан был мирным и спокойным, словно бы завтра никому из этих людей не грозили муки и смерть. Тюкали топоры. Звенел на походной наковальне молоток кузнеца. Михаил, как чужак, проходил вдоль костров, между чумами, мимо своих людей, стараясь держаться в тени. Из темноты он пытливо вглядывался в столь обычную, будничную, ставшую привычной жизнь войска. Как ему обрести хоть малую часть этого неброского мужества?

Жутким был этот пусть по югорской чащобе. То ли тайга, то ли болото – янга, одним словом. Шли по засекам – катпосам, сопрам. Проваливались сквозь мох по пояс в чёрную гнилую воду. Змеями-чудищами плелись по земле склизкие корни. В редкой хвое деревьев висели клубки из ветвей – гнезда бесов. Хилый сосны падали от толчка, с шумом вздымая облепленные землей и тиной корневища. Низкие ёлки опустили на мох огромные нижние ветви. Над полянами по ночам летали совы и светили жёлтыми глазами. Выло волчьё. Кто-то стонал и хохотал в чаще.

Они медленно шагали по Священной дороге. Трещали кузнечики, во рву у Вышкара пели лягушки, в реке изредка всплескивала рыба. Неприкаянные духи бродили по лесу, шумели ветвями, вздыхали, перешептывались. Только Мертвая Парма горбилась, как глыба подземной тишины. Однако для пама она не была горой мрака и безмолвия. Для старого шамана она была словно бы мускул огромного сердца земли, которое обнажилось из-под почвы и медленно бьется вместе с высоким ходом судеб, что, как тучи, плывут над памом и князем, над Мертвой Пармой, над народами, богами и звездами.

"Как же управлять такой ордой? - пораженно подумал Михаил. - Чем же прокормить такую бездну праздного народа?" И сразу встала перед глазами картина: из Москвы, как из переполненной щелястой бочки, хлещут тугие струи полков во все пределы Руси и там без совести и сытости рвут куски из зубов, сдирают с плеч одежду, выворачивают карманы, чтобы привезти добро сюда, в этот самый большой, самый красивый, самый жадный и самый жестокий город вселенной. Конечно: ну что Москве Чердынь, если здесь боярская усадьба больше Чердынского острога! Что Москве вся Пермь Великая, если в ней одной людей, церквей и мечей вдесятеро больше! И Михаилу вдруг обострённо жаль стало свою маленькую и бедную столицу - и вто же время горло перехватывало от горькой гордости, когда он думал, что всё это неоглядное, шумное и равнодушное скопище людей маленькая Чердынь прикрыла собою от грозного зла из-за Каменных гор.