Донъялар һуғышы. Күҙгә күренмәҫ кеше

— Я никогда никого не виню, — ответил Кемп. — Это совершенно вышло из моды.

Я сознавал, что потерял интерес к окружающему, но приписывал это пустоте жизни вообще.

В знаменательные минуты своей жизни я всегда оказываюсь один.

Я убил бы вас, да жалко тратить пулю

Через некоторое время усердие его слабеет, он откидывается на спинку кресла и смотрит сквозь клубы дыма в глубину комнаты, словно видит там нечто недоступное глазу обыкновенных смертных.

Когда большинство людей испытывает потребность в каком-то деле, слабые и те, которые сами себя расслабляют бесконечными рассуждениями, выдумывают религию, бездеятельную и проповедующую смирение перед насилием, перед волей божьей.

У них нет мужества, нет гордости, они не умеют сильно желать. А без этого человек гроша ломаного не стоит.

Может быть, все это был сон? Говорят, вся жизнь - это сон, и к тому же скверный, жалкий, короткий сон, хотя ведь другой все равно не приснится. С ума можно сойти. И откуда взялся этот сон?

Моя теория была очень ясна и правдоподобна - как и большинство ошибочных теорий!

Все наши чувства и способности обретают остроту только на точиле труда и необходимости

Мы постоянно уходим от настоящего момента. Наша духовная жизнь, нематериальная и не имеющая измерений, движется с равномерной быстротой от колыбели к могиле по Четвертому Измерению Пространства - Времени.

Весь мир сошел с ума или это я помешался?

Ведь это люди и муравьи! Муравьи суетятся, строят города, живут своей маленькой жизнью, ведут войны между собой, делают революции, пока человеку не понадобится убрать их с дороги, и они убираются. То же будет и с нами. Мы тоже — муравьи, только...

В одном углублении под деревом, куда стекала вода, суетился целый выводок лягушек. Я остановился, чтобы посмотреть на них. У них следовало бы поучиться твердой решимости жить во что бы то ни стало.

— Ты справедлив, о боже! — громко кричал он. — Ты справедлив! Пускай твой гнев падет на меня и на мне подобных. Мы согрешили, так как мы слишком легко относились к жизни. Кругом были нищета, страдание, мы топтали бедняков в пыли, и я спокойно смотрел на это. В своих проповедях я потакал людскому безумию, тогда как я должен был поднять свой голос, хотя бы мне пришлось умереть за это, и громко кричать: покайтесь! покайтесь! Вы угнетали бедняков и несчастных!

Викарий, в чем я теперь окончательно убедился, был совершенно не способен рассуждать. Пережитые ужасы сказались на нем, лишив его рассудка. Он потерял всякую способность мыслить и соображать и жил одними импульсами. Он фактически уже опустился`до уровня животного. Но я, как говорится, держал себя в руках: заставив себя взглянуть в лицо фактам, я понял, что как ни ужасно наше положение, но для полного отчаяния еще нет никакого основания.

Он ел и пил, когда ему хотелось, не стесняя себя нисколько. Спал он мало.
Время шло, а с ним росли его беспечность и нежелание считаться с обстоятельствами. В конце концов, это грозило большой опасностью, и мне пришлось, как бы мне ни было тяжело, прибегнуть к угрозам и, наконец, даже к побоям. На какое-то время это образумило его. Но он был одной из тех натур, полных лицемерия, которые обманывали бога, людей и сами себя. Дряблая, трусливая, себялюбивая душонка!

Еще только в Галлифорде я возненавидел священника за его нытье и тупое упрямство. Его бесконечные невнятные монологи мешали мне сосредоточиться и доводили меня, и без того крайне возбужденного пленом, почти до сумасшествия. Он был неспособен принудить себя к чему-нибудь. Он мог плакать часами, и мне кажется, что этот баловень судьбы серьезно воображал, что его жалкие слезы могли чем-нибудь помочь.