Суббота

Бакстер услышал то, чего Генри никогда не мог и, скорее всего, никогда не сможет расслышать, несмотря на все попытки Дейзи привить ему вкус к изящной словесности. Какой-то поэт девятнадцатого века затронул в Бакстере струну, которой он, Перуон, даже не может подобрать определения. Отчаянная жажда жизни, жажда восприятия, познания и действия проснулась в нем в тот самый миг, когда дверь сознания уже начала захлопываться, отделяя его от мира.

Но ее жизнь — и всякая жизнь — вдруг предстала перед ним страшно хрупкой, когда он увидел, как легко, с какой быстротой все, что привязывало тебя к жизни и свидетельствовало о твоем существовании, убирается с глаз долой, переходит к другим хозяевам или просто превращается в мусор.

Эта мысль возникает у него в голове каким-то бессловесным туманом, полным безотчетного волнения. Такой довербальный язык лингвисты называют ментальным. Даже не язык — скорее матрица смыслов, способная в долю секунды сгенерировать сложную последовательность мыслей, окрашенных определенной эмоцией.

Пероуну известно, что, когда могущественная империя — ассирийская, римская, американская, — начиная войну, объявляет ее справедливой, история этого не подтверждает.

Даже тяготы прошедшей недели не избавили его от любимой привычки - интеллектуальной игры в постановку диагнозов.

Когда и слушатель, и исполнитель прекрасно знают правила игры, вся суть - в отклонениях и неожиданных поворотах.

He feels again the same leap of gratitude for a glimpse, beyond the earthly frame, of the truly impersonal.

Вот они шагают в ночи, в промозглом холоде - теплые биологические моторы, снабженные сложным механизмом ходьбы, пригодным для любой местности; тела их начинены бесчисленным множеством нервных сетей, подводящих вглубь, к костям и мышцам, теплые нити, по-своему разумные, позволяющей живой машине самой выбирать путь.

В такие минуты для полного счастья ему необходимы призрачные оппоненты, с которыми нужно схлестнуться, чтобы в итоге их посрамить.

Избыток субъективности, желание упорядочить мир в соответствии со своими нуждами, неспособность примириться с собственной незначимостью.

Мягкость и нерешительность - черта чисто внешняя, принадлежность стиля, а не характера: нерешительных нейрохирургов не бывает.

Человек, чья работа - чинить поломанные мозги, обязан уважать материальный мир, знать пределы возможного.

"Высмеивать веру в прогресс - величайшая глупость, это лишь доказывает бедность духа и грубость ума".

<Рано или поздно вещи переживут нас .>

Единственное избавление - сон и смерть.

До чего же дурацкими выглядят эти апокалиптические предчувствия сейчас, при свете дня, на шумных улицах, среди людей!

Обращение к сверхъестественному - лишь компенсация недостатка воображения, поиск легкого пути, детское желание избежать реальных трудностей и реальных чудес.

Современный роман или фильм не дает тебе передышки, швыряет во времени то вперед, то назад, на дни, годы, даже на столетия. А поэзия сосредоточена на сиюминутном, на одном мгновении: чтобы прочесть и понять стихотворение, нужно и самому замедлиться до предела, почти до недвижности — это как древнее искусство возводить стены без раствора или ловить форель руками.

Предметы становятся мусором, едва отделившись от своих хозяев и их прошлого: что скажет и зачем понадобится чужим людям вот этот чехол для чайника, с поблекшими цветочками, со множеством бурых пятен на дешевой ткани?