С 1500 по 1640 год возникло нарастающее расхождение в уровне жизни богатых и бедных, а борьба за доходы от сельского хозяйства подрывала традиционные идеалы доброй власти и социальной ответственности. Высшие слои общества – пэры, джентри, йомены и городская элита – становились богаче, а бедные нищали. Тогда как питание высших слоев улучшалось, их дома становились больше и комфортабельнее, чем раньше, их мебель и столовая посуда поднимались на новый уровень изысканности, еда бедных ухудшалась, они жили в пустых хижинах или деревенских сараях и на убогих перенаселенных окраинах городов.

Рост цен в реальности действовал пагубнее, чем кажется на первый взгляд, поскольку прирост населения обеспечивал много дешевой рабочей силы и низкие зарплаты. Рынок доступного труда неумолимо перекрывал имеющиеся в наличии рабочие места: соответственно, понижались средняя зарплата и уровень жизни. Мужчины и женщины были готовы ежедневно работать за скудный заработок, едва превышающий расходы на пропитание и жилье. Трудоспособные люди, многие из которых были крестьянами, согнанными с места возросшей арендной платой или огораживанием общинных земель, волнами текли в города в поисках работы.

Производительность сельского труда была невысокой, а урожайность низкой. Не хватало земли для зерновых культур, товарные производители и фермеры-крестьяне конкурировали за то, как использовать новые пастбища и пашни. То и дело возникал антагонизм между секторами земледелия и животноводства. Хотя оба, по существу, дополняли друг друга, поскольку навоз требовался при производстве зерновых, чтобы не истощать почву, многие пастбища для овец фактически поставляли сукно, чтобы оплачивать импорт предметов роскоши для богатых, а не обеспечивали запасы продовольствия. Памфлетисты утверждали, что овцеводы ответственны за снижение уровня жизни, которое неожиданно ощутило большинство народа. Конечно, влияние неожиданного крещендо в спросе на продовольствие и давления на доступные ресурсы после 1520 года было столь же болезненным, сколь, возможно, и полезным в качестве экономического стимула. Земельный голод вел к повышению арендной платы, особенно для новых арендаторов. На юге в период с 1510 года до гражданской войны арендная плата выросла в 10 раз. В Мидлендсе с 1540 по 1585 год плата за луга увеличилась в четыре раза, а на пахотную землю даже больше. Только на севере повышение было менее заметным, в районах, где традиционное право позволило арендаторам отбить попытки землевладельцев поднять свои доходы. Вероятно, повышение арендной платы было самым значительным в тех местах, где землевладельцы объединяли два прилегающих участка ради прибыли за счет уходящих арендаторов.Этот процесс осудил и парламент, и проповедники как главную причину депопуляции в сельской местности; когда общинные земли огораживались, и пустоши возвращали себе лендлорды или захватывали скваттеры, права крестьян на выпас зачастую тоже аннулировались. Убеждение памфлетистов и проповедников, что оживленный рынок земли вскармливает новый предпринимательский класс капиталистов, омрачая лица бедных, – преувеличение. Тем не менее следует сказать, что не все землевладельцы, претенденты и скваттеры были абсолютно порядочны в своих подходах, в результате чего притеснялись многие законные владельцы.

Англия и Уэльс были преимущественно аграрными государствами, которые после 1520 года постоянно испытывали давление избыточной численности населения. Возросший спрос на продукцию, стимулировавший развитие капиталистического сельского хозяйства и более прибыльной индустриальной экономики, открывал очевидные возможности, однако резкий рост населения неизбежно вел к инфляции, спекуляции землей и продовольствием, безработице, нищете, бродяжничеству и грязи в городах. Мощь государства была ничтожна перед лицом демографических, экономических и социальных перемен, но мы можем сравнительно оптимистично рассматривать этот период по одной важнейшей причине – несмотря на несколько региональных кризисов, тюдоровской Англии удалось себя прокормить. Крупной национальной продовольственной катастрофы страна избежала. Да, после неурожаев 1519–1521, 1527–1529, 1544–1545, 1549–1551, 1554–1556, 1586–1587 и 1594–1597 годов смертность повысилась. Самые страшные неурожаи были в 1555–1556 и 1596–1597 годах. Поскольку воздействие неурожая в каждый конкретный год ощущалось до сбора следующего хорошего или среднего урожая, самая высокая смертность фиксировалась в 1555–1557 и 1596–1598 годах. Первый период был особенно суров, поскольку он совпал с эпидемией гриппа, которая началась в 1555-м и достигла пика в 1557–1559 годах. Затем, когда урожаи 1596 и 1597 годов погибли от дождей, самый страшный голод за столетие ударил по горным районам и долинам со смешанным земледелием, где шли особенно сильные дожди. Однако север Мидлендса, Эссекс и юго-запад страны погодные аномалии 1557–1559 годов практически не задели, а в 1596–1598 годах от голода пострадало относительно незначительное количество районов Восточной Англии и Центрального Мидлендса плюс несколько на юго-востоке.

В своем трактате «Описание Англии» (Description of England), который создавался в 1560-е годы, Уильям Харрисон отметил перемены, подмеченные в течение жизни стариками его деревни в Эссексе. «Недавно установили множество печных труб» – свидетельство о появлении елизаветинского особняка; «большое изменение в комнатах» означало более удобные постельные принадлежности; «другая посуда» – замещение оловянными тарелками и серебряными или оловянными ложками деревянных. Перемены к худшему включали снижение радушия церковнослужителей и джентри, увеличение арендной платы за жилье с £4 в год до 40, 50 и даже £100, притеснение арендаторов и копигольдеров, а также рост процентной ставки выше 10 %[58]. В понимание социального сдвига того времени, однако, не входило представление о земледельце как производственном ресурсе. Тем не менее экономический рост был связан со средствами производства, которые по преимуществу составлял физический труд. Наемный рабочий был основным ресурсом, и в тюдоровской Англии доля, как и количество, мужчин и женщин, которые работали за зарплату, росло. Вытесненные с земли крестьяне составляли мигрирующую рабочую силу, получавшую сезонную работу в зависимости от возможностей, предоставляющихся в сельском хозяйстве или на местных производствах. Большое количество людей перемещалось в животноводческие регионы в качестве батраков на болотах, в лесах и пустошах, где можно выращивать животных, ища работу у предпринимателей, которые считали их удобным резервом рабочих при «надомной» системе. Таких поселенцев привлекали ткацкие районы в графствах Норфолк, Саффолк и Эссекс; угольные, лесные и железные рудники в глостерширском Дин-Форесте, а также угольные копи долины Тайна. Другие мигранты двигались в города, прежде всего в Лондон, который принимал по 5600 человек ежегодно в период с 1560 по 1625 год. Однако самая забытая часть мигрирующих рабочих были бездомными и безработными: неквалифицированные мужчины и женщины скитались по сельской местности в поисках средств существования и, если не могли найти работу, просили подаяние или были вынуждены воровать.

В XVI веке взаимосвязь между колебаниями цен и смертностью была гибкой: высокие цены вызывали единовременное повышение смертности на два-три года, а затем наблюдался отскок. Общее влияние на численность населения за пять лет было нулевым. Кроме того, на первых порах смертность оказывала сильное негативное влияние на рождаемость в основном вследствие выкидышей и меньшего количества зачатий, но через 10 месяцев она стремительно восстанавливалась на период примерно 26 месяцев, таким образом компенсируя предыдущий спад в уровне рождаемости. Втретьих, смертность оказывала краткосрочное негативное влияние на число браков, однако по прошествии двух месяцев увеличивалось количество вторых браков, и общий эффект получался положительным.

Цены на продукты животноводства в целом (молоко и сливки, масло, сыр, яйца, шерсть, овчину, кожу и т. д.) росли быстрее, чем на шерсть, но не так быстро, как на пшеницу, ячмень, овес и рожь. С 1450 по 1520 год цены на шерсть были сопоставимы с ценами на зерновые. Это свидетельствовало об отсутствии демографического давления и интенсивности экспорта тканей; более низкие цены на зерно, по всей вероятности, также повышали покупательную способность отечественных потребителей, таким образом поддерживая внутренний спрос на текстиль. Однако рост численности населения принес два больших изменения. Вопервых, он породил подъем спроса на зерновые, что дало фермерам, способным производить излишки для рынка, возможность получать солидные прибыли. Во-вторых, производство шерсти утратило часть своей привлекательности, поскольку возросший спрос на говядину и баранину со стороны более состоятельных домохозяйств сделал производство мяса более выгодным использованием пастбищ.

Медленный прирост населения в XV веке частично был обусловлен болезнями и в городах, и в сельской местности. Однако играли свою роль два еще более важных фактора – низкая рождаемость и ограничение роста семьи вследствие позднего брака. Похоже, что многие пары откладывали свадьбу, пока им не исполнится минимум 25 лет, тогда как во времена подушного налога 1377 года женщины обычно выходили замуж в 15–19 лет. Сокращение населения до 1500 года, таким образом, обусловливалось низкой рождаемостью и высокой смертностью: анализ завещаний показал, что в период 1430–1480 годов 24,2 % мужчин умирали холостыми, а 49 % тех, кто все-таки женился, умирали, не имея наследника мужского пола[50]. Однако такие обстоятельства создавали видимость процветания: арендная плата за землю снизилась, поскольку арендаторов стало меньше, а лорды отказывались от самостоятельного возделывания своей земли, отдавая ее арендаторам на благоприятных условиях. Также снизилась рента и на традиционные крестьянские держания, отработочные повинности заменили, а вилланство (личная зависимость) к 1500 году сохранилось лишь в некоторых районах Восточной Англии. После 1349 года в ответ на сокращение рабочей силы выросла заработная плата в денежном выражении, а цены на продовольствие упали из-за снижения спроса на рынке. Возможно, это процветание вызвало увеличение рождаемости, а может быть, стимулом стало понижение брачного возраста. Похоже, что к 1480-м годам в брак стала вступать более значительная часть населения, что, должно быть, способствовало повышению уровня рождаемости. Несмотря на плохие урожаи в 1519–1521, 1527–1529 и 1544–1545 годах, рождаемость была высокой в 1550 году, на этот год имеются свидетельства приходских книг. Демографы также рассчитали, что ожидаемая средняя продолжительность жизни после 1564 года была выше, чем раньше, хотя она колебалась с 41,7 года в 1581 году до 35,5 – в 1591-м. Действительно, с 1564 до 1586 года смертность была ниже того уровня, на который она снова поднимется в конце Наполеоновских войн: ожидаемая продолжительность жизни равнялась примерно тридцати восьми годам. Хотя не следует забывать, что многие дети умирали в младенчестве, некоторые люди доживали до 50 лет, а кто-то и до 90, основная часть правления Елизаветы прошла без кризисов: годовой уровень смертности никогда не превышал 2,68 % населения.  Ускорение роста населения, таким образом, было вполне возможно: повышение рождаемости после 1500 года дополнялось постепенным снижением смертности.

Между многими официальными законами и теми, что исходили от частных лиц, существовала серая зона. Таким образом, поскольку больше общих законов, чем раньше, полностью или частично создавались обычными парламентариями, по всей видимости, Тайному совету меньше требовалось изучать всю сферу общего законодательства, чтобы обеспечить удовлетворения интересов всего государства. Едва ли будет преувеличением сказать, что если для короны главный смысл парламента заключался в налогообложении, то для парламентариев он состоял в принятии законов.

Отношение к приходскому духовенству и протестантским проповедникам временами определялось конфессиональными соображениями, однако антиклерикализм разжигался финансовыми и юрисдикционными недовольствами, прежде всего спорами о церковной десятине. По сути, если рассматривать отношения мирян с духовенством с точки зрения судебных тяжб, церковного набора на военную службу и религиозных пожертвований на благотворительные цели, становится очевидным, что антиклерикализм был скорее следствием, чем причиной английской Реформации.