Thrust

Бывшая публичная библиотека превратилась в странный храм слов и звуков, заполненный птицами, мелкими грызунами и ветшающими книгами. В дождь или снег она переносила книги в другие комнаты или на другие этажи, чтобы те не промокли. Иногда в библиотеке ей встречались другие люди, но это случалось редко. Если она видела людей, то строго выполняла отцовский наказ: называлась Лизой, потом пряталась. Настоящие имена лучше было не раскрывать.

— Обрыв и выбор состоят из одних букв,— заметила она.— Людям надо чаще читать задом наперед. И научиться понимать слова. Предметы. Время. Люди часто не видят дальше своего носа.

Она ждала, пока что-то почувствует. Страх. Гнев. Сожаление. Но внутри была лишь пустота. Глядя на мертвую женщину на тротуаре, она видела лишь цветовые пятна — красные, синие, серые, тошнотворно-желтые. Пятна расплывались перед глазами. Они складывались в слово смерть. Запахло мочой и калом. Струйка крови текла по тротуару.

Большинство людей казались черепахе очень глупыми, а умные страдали от меланхолии, которая была сродни иррациональной зависимости от воспоминаний. Чисто человеческий недуг. Людей отличало нездоровое пристрастие ко всему мертвому.

Без дочерей жизнь отцов становится бессмысленной. Но дочь не может спасти отца. Все отцы обречены; девочка знает об этом, чувствует это всем телом. Мир — неподходящее для отцов место, поэтому они и кладут свои жизни на алтарь героизма, мужества и войн, стремятся побеждать и обладать. Отчаянное влечение распирает их штаны, и они умирают с жаждой внутри, разросшейся шире их собственного тела.

Свобода — это женское тело. Пожирающий и порождающий парадокс ее тела. Все мужские законы, все устремления, все пути — ничто пред лицом тела женщины.

Власть загоняет некоторых людей в подполье, и там те эволюционируют и становятся новым видом, живучим и способным на столь яростное сопротивление, что никто об этом и не помышлял.

Истории живут в наших телах и проникают сквозь кожу.

Он смотрел на нее и улыбался, как счастливый ребенок, которому рассказывают сказку. Он ничего не понимал. Но хотел, чтобы до конца дней она продолжала просто перечислять ему непонятные звуки и говорить на непонятных языках.

Наверно, это и была любовь.

Горе и утрата могут убить человека, но когда этого не происходит, они побуждают творить.

Каждый ребенок держал во рту надкусанное яблоко. Они выстроились полукругом с яблоками во рту. По моей команде сосед выбивал яблоко изо рта стоявшего рядом ребенка, чтобы оно отлетело в сторону и в зубах остался лишь маленький кусочек. Сила, с которой яблоко выбивают изо рта, служит напоминанием о том, что все, чего хотят в этом мире женщины и дети, у них отнимут, если они не вгрызутся в это как можно сильнее. Таков закон джунглей.

Да, прошлое уходит под землю, а потом неожиданно возвращается. Как таяние ледников или повышение уровня воды. На этой земле, где мы с тобой живем сейчас, число убитых коренных жителей близится к тринадцати миллионам, но нам рассказывают совсем другую историю.

Историям все равно, как мы их рассказываем. Они приобретают ту форму, какую им хочется. Не все истории имеют начало, середину и конец. А некоторые — это я понял — вообще не заканчиваются.

— Это право принадлежит планете, растениям и животным, — ответила она.

— Какое право?

— Заводить семьи. Вид, геном, семья...

Наверху исторические события сменяли друг друга яркими театральными вспышками, имевшими международное значение. Но мы жили и умирали внизу, в чреве, а кто живет и умирает внизу, не попадает в новости.

У слова «мать» много смыслов. Как и у слова «отец». Или «семья». Эту историю можно рассказать по-разному. И по-разному прийти в мир. Все мы рассказываем себе истории о том, кем являемся, но их тоже можно изменить.