Я — посланник

Ничего — это пустота внутри коробки из-под обуви.

Над ухом зудит комар, но я благодарен - хоть кто-то составил мне компанию. Даже хочется позудеть с ним дуэтом.

Я буду и дальше жить с этим, каждый раз думая: "А оно того стоило?" Для меня жизнь разделится на "до" и "после". Я убью этого человека и умру сам. Внутри себя.

У неё никогда не было настоящей семьи, и с мужчинами она занимается не любовью, а сексом. Потому что любви Одри избегает.

«А кто его знает, – говорю я себе. – Может, когда-нибудь люди скажут: да, в свои девятнадцать Дилан превратился в звезду. В Дали вот-вот должны были разглядеть гения. Жанну д’Арк сожгли на костре за героическое сопротивление захватчикам. А Эд Кеннеди, тоже в девятнадцать, нашел в почтовом ящике свою первую карту».

Песня заканчивается, но мы все равно не можем разойтись и стоим, держась за руки. Что ж, именно для этого я и включил песню. Она длилась, наверное, минуты три.
Объяснение в любви длиною в три долгих минуты.
И три минуты ей — на то, чтобы понять: она любит меня.

Сначала звучат радиопомехи. А потом — музыка. Песня — медленная, спокойная, нежно ранящая. Я не буду говорить какая. Неважно. Представьте себе самую прочувствованную, самую проникновенную, самую красивую песню — и вы поймете, что мы слушали.

И Луа снова протягивает мне камень. А потом берет и кладет мне в ладонь и смыкает над ним пальцы — держи, мол, крепче. Моя рука лежит в его ладонях.
— Теперь он твой.
— Он не только на счастье, — поясняет Мари. — Это чтобы ты нас не забывал.
Теперь уж точно нельзя отказываться. Я смотрю на камень.
— Спасибо, — говорю я супругам Татупу. — Я буду его беречь.
Луа кладет руку мне на плечо:
— Я знаю.
И мы втроем стоим на кухне. Вместе. Как одна семья.