"И страх, страх безумный..." Дневник историка

Шитц И.И. «И страх, страх безумный...». Дневник историка (март 1928 –– август 1931). –– М.: Книжный Клуб Книговек, 2022. –– 432 с. –– (Литературные памятники русского быта). –– Тираж не указан.

Книга представляет собой пиратскую перепечатку заграничного издания:

Шитц И.И. Дневник «Великого перелома» (март 1928 –– август 1931). –– Paris: YMCA-press, 1991. –– 326 с.

Данный дневник был обнаружен в 1986 г. историком Береловичем при просмотре архива скандально известного французского слависта Мазона (1881—1967). Здесь же обнаружились многочисленные письма Шитца Мазону, которые пока остаются неопубликованными. Каким образом попал во Францию дневник, можно только гадать.

Текст парижского издания 1991 г. есть в Сети (на сайтах prozhito.org и royallib.com), но я предпочёл купить перепечатку 2022 г., поскольку не люблю читать с экрана. На сайте prozhito.org ограничился знакомством с вступительной заметкой первооткрывателя дневника, Владимира Береловича. В российском издании эта заметка заменена анонимным предисловием «От редакции». Иллюстраций нет, но я постараюсь этот пробел отчасти заполнить.

1929. Москва. Очередь в столовую на Покровке. Фото: Александр Родченко.

Иван Иванович Шитц (1874-1942), сильно обрусевший немец, уроженец города Тамбова, стал историком-медиевистом и большим знатоком московской церковной архитектуры. С 1917 г. он преподавал в Московском университете латынь и каким-то чудом долгое время не привлекал к своей персоне внимания властей. Рискну предположить, что он разыгрывал из себя что-то вроде чеховского «человека в футляре»: для преподавателя-латиниста самая подходящая маска. В 1933 г. его всё-таки арестовали, продержали несколько месяцев в тюрьме, но никаких улик не нашли и выпустили. Повезло ему: сумел вовремя переправить во Францию свой опасный дневник, состоящий из резко критических рассуждений о правительственной политике, перемешанных с неприглядными сценками из текущей жизни. Отразились в дневнике также носившиеся в народе слухи и антикоммунистический городской фольклор. Довольно часто упоминаются, в самых разных контекстах, главные бенефициары коммунистического режима, «всегда сплочённые евреи» (с. 38). И любой еврей, я полагаю, запишет автора дневника в антисемиты уже с первых страниц.

В целом у Ивана Ивановича получилась своеобразная летопись за три с половиной года, малая история советской повседневности. Читатель видит эпоху «великого перелома» глазами образованного, наблюдательного и скептически настроенного человека.

В отношении политического курса скептицизм крайний: «Упрямство ослиное с социализмом всё продолжается» (с. 109). Между прочим, Шитц обнаруживает знакомство с теоретическими установками классического марксизма:

Кажется, не будет ошибкой сказать, что попытка строить социализм в отсталой стране резко расходится со схемой Маркса, представлявшего себе социализм возможным в стране высоко индустриализованной.

У нас идет дело навыворот: вопреки ходу развития мы хотим создать «мощный пролетариат», создать промышленность, ценой неслыханных страданий масс, потом создать социализм на искусственно созданной базе. Но тогда (если это удастся), где же закономерность, где правильность марксизма, диалектики и т. п. теоретических построений? (с. 262, июнь 1930 г.)

Правоверный сталинист легко ответит на этот вопрос историка «старой школы»: диалектический подход именно в том и заключается,чтобы уметь применить марксизм к данной конкретной исторической ситуации; это не отказ от марксизма, а творческое его развитие. Не думаю, однако, что такое «творческое развитие» понравилось бы самому Марксу. А ещё меньше ему понравилось бы то общество, которое, в конце концов, с колоссальными издержками, удалось-таки построить... Заметим, что Шитц в принципе допускает возможность «создать социализм на искусственно созданной базе». Но размышляет он в своём дневнике о том, что в настоящий момент перед его собственными глазами. А видит он жесточайший гнёт, выколачивание из населения средств на нужды индустриализации всеми мыслимыми и немыслимыми способами, бесчисленные глупости и подлости на всех уровнях власти; видит террор, который уже в это время вполне массовый (причём методы работы ГПУ, в части получения признательных показаний, всем известны); видит закабаление крестьянства («устанавливаем крепостное право с безземельными батраками», с. 163). И на каждом шагу – пропаганда, пропаганда, пропаганда...

1929. Москва. Агитбригада театра «Синяя блуза».

Я не буду перечислять все темы дневниковых записей; ограничусь тем, что оказалось самым интересным для меня лично. Автор дневника, будучи преподавателем главного ВУЗа страны, уделил довольно много места состоянию советской высшей школы. Открывается картина образовательной катастрофы, не больше и не меньше.

Вот моральный климат ВУЗа:

Одни профессора принимают «всерьёз» критику со стороны студентов и рабочих, другие резонно, в сущности, замечают, что критикующая инстанция некомпетентна. Часто доходит дело до доносов, всячески поощряемых, вплоть до вывешивания на видных местах соответствующих плакатов с просьбой сообщать, даже без подписи, факты из деятельности профессоров. Ну, можно было думать, чтобы шпионство и донос когда бы то ни было открыто признавались доблестью? (с. 178-179)

Вот организационные нововведения:

Университет сломали совсем. Через каждый месяц меняются деканы на всех больших факультетах, ныне институтах. (с.308, после 25 сентября 1930 г.)

Вот студенты, аспиранты и преподаватели:

... Хороша и готовящаяся «смена». В ней процветают только еврейчики. Со склонностью к паразитизму и отвращением к труду, они очень легко берутся за всякое чтение лекций и читают о чём угодно, особенно любят излагать всякую «теорию», — диалектический материализм отличная для них тема, кормятся ею. Хуже с российскими головотяпами; способных всех отшивают, ибо они шире по взглядам и чаще всего могут быть откинуты по социальному признаку. Оставшиеся — серые, самодовольные, тупые. (с. 309, после 25 сентября 1930 г.)

1930. Урок математики в вечерней школе. Скоро поступать в МГУ!

Об органический неспособности к учёбе выходцев из социальных низов Шитц говорит многократно, есть примеры трагикомические. Такая ситуация была обусловлена тем, что существовал прямой запрет на приём в ВУЗы юношей из семей интеллигенции. Шитц упоминает статью Горького, где всплывает, среди прочего, и эта тема (М. Горький. Ответ // Известия ЦИК СССР и ВЦИК, 1929, номер 292 от 12 декабря; номер 293 от 13 декабря). Вот данный фрагмент этого самого «Ответа»:

Весьма часто жалуются на то, что не находят для себя места в вузах. «Нас не пускают учиться», — пишут они.

Это — не совсем верно. Вернее, что дети рабочих тоже далеко не все имеют возможность попасть в вузы, а — необходимо, чтоб они учились все. Необходимость эта оправдывается опасностью, что дети других классов, пройдя вузы, вступят в жизнь «интеллигентами», а затем, по примеру дедов и отцов, займутся «добрым делом» примирения непримиримостей, начнут решать вопросы «социальной этики» и вообще «предадутся мечтам» о том, как хорошо было бы, если б люди стали «умными, добрыми». Это — в лучшем случае, но ведь может быть и гораздо хуже. Корреспондентам моим следовало бы понять,что они живут в годы войны и что лицемерно, глупо требовать «милосердия» на поле битвы, во время боя.

Комментарии, кажется, не нужны. Вообще для понимания мировоззрения Горького статья чрезвычайно показательна, рекомендую (там затрагиваются самые разные темы, волновавшие писавших Горькому советских людей). Реакция Шитца оказалась крайне болезненной:

... Сейчас в школах проходят тему: СССР — союз угнетённых прежде народов. Цель темы показать, что не было народа гнуснее русского, ибо он всегда всех угнетал, стремился к великодержавию и т. д. Пора его поставить на место, что теперь и делается.

В параллель к этому гнуснейшие фельетоны М. Горького («Изв.», 12-го и 13-го дек. статья «Ответ»). Когда Л. Толстой, более образованный и менее озлобленный, пускался в философию, получалось достаточно конфузно. А этот хам, не преодолевший своего хамства, несмотря на всё общение с культурными слоями, его баловавшими за талантливость, теперь изрыгает хулу на культуру всю до большевиков, на христианство, на русского «мужика», на интеллигенцию. (с. 213)

Как известно, фигура Горького эксплуатировалась советскими властями по максимуму.

В 1929 г. Горький ещё не продался с потрохами, но уже близок к этому и прекрасно держит нос по ветру: он чрезвычайно точно отразил в своей статье большевистский тренд. В год Великого перелома некоторые советские чиновники высказывались вполне откровенно:

Некий Лядов (Мандельштам), стоящий во главе Главнауки (?), заявил, что «наша задача» за 50 лет уничтожить всякое воспоминание о том, что когда-то существовала барско-буржуазная культура. А для этого необходимо снести церкви, оставив лишь редкие немногие экземпляры, снести барскую архитектуру, продать за границу иконы, оставив лишь редчайшие спрятанными, не показывая их публике, лет на 50. (с. 130, 26 февраля 1929 г.)

Это отнюдь не частное мнение озлобленного инородца: данную программу разделяла вся коммунистическая верхушка, и её активно воплощали в жизнь. Шитц с болью описывает, как разрушали, один за другим,прекрасные московские храмы. А ведь это было только начало! Одна из высших точек трагедии, подрыв и разрушение Храма Христа Спасителя в декабре 1931 г., уже за рамками дневника.

Что касается продажи за границу культурных ценностей, то это не афишировалась, но люди об этом говорили, и в дневнике кое-что на эту тему есть.

Вывод, на мой взгляд, вполне закономерный:

Страной правят нацменьшинства, ничего не питающие к России, кроме ненависти либо равнодушия. Они систематически уничтожают всё русское, материальное и духовное, всякие следы русской культуры. (с. 394)

Со временем Сталин поймёт опасность тотального отказа от культурного наследия прошлого и одёрнет менее сообразительных «вождей», но до этого ещё далеко. А до тоста «за здоровье русского народа», который «является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза», ещё дальше.

1929 г. Сталин с охраной гуляет по Москве.

Дневник содержит уникальный материал, приближающий нас к адекватному восприятию отразившейся в нём эпохи. Но читать записи Шитца так же тяжело, как тяжела была тогдашняя жизнь. А общее впечатление прямо гнетущее... Говорят, что за 10 лет в России меняется всё, а за 100 лет не меняется ничего; похоже, что так оно и есть. Вот характеристика менталитета властей в записи от 31 августа 1929 г.: «безответственность перед родиной, потомством, историей» (с. 187). Но наши власти и сейчас точно такие же! А мы сами, «многонациональный российский народ»? Уже другие, или всё те же? Читайте, и попробуйте дать свой собственный ответ.