Философские и социологические этюды

«Уже здесь, у первых пионеров движения, мы находим тот аскетизм, который мы встречаем при каждом средневековом восстании с религиозной окраской, а в новое время - в начале всякого пролетарского движения. Эта морально-аскетическая суровость, это требование отрешиться от всех житейских наслаждений и радостей, с одной стороны, направляет против господствующих классов принцип спартанского равенства, а с другой стороны, является необходимой переходной стадией, без которой низший слой общества никогда не может вступить в движение.

Чтобы развить свою революционную энергию, чтобы самому себе выяснить свое враждебное положение по отношению к другим общественным элементам, чтобы сконцентрироваться в качестве особого класса, он должен начать с отрешения от всего, что еще может примирять его с существующим общественным порядком; он должен отказаться от тех немногих радостей, которые временно делают более сносным его угнетенное положение и которые не могут быть у него отняты самым суровым притеснением.

Этот плебейский и пролетарский аскетизм, таким образом, как по своему содержанию, так и по дико-фанатической форме отличается от аскетизма буржуазного, проповедуемого буржуазной моралью лютеранства и английского пуританства (в отличие от индепендентов и еще далее идущих сект), вся тайна которого заключается в простом ещанском скопидомстве».

Послушай хотя бы Льва Троцкого, как у него все на словах выглядит гладко. Но ведь не та хозяйка, которая говорит, а та, которая щи варит. Я не хотел бы хлебать щей, сваренных г. Троцким. И не только потому, что безлюдье и некомпетентность сделают их пребывание у власти смешной и жалкой картиной, ибо они и не подозревают, с какими порой почти неодолимыми трудностями приходится иметь дело у государственного руля и какая огромная тягота в нынешних русских условиях власть.

Разве об этом будут задумываться люди, которые носят мозги набекрень? Но всего затруднительней дело их будет оттого, что им придется у власти делать все то, что они предавали анафеме в оппозиции.

Они все время агитировали против займа свободы, - им придется схватиться за заем свободы. Они все время разлагали армию - им потребуется иметь под рукой сильную армию. Они все время повышали требовательность рабочих - им, перед опасностью финансового и промышенного краха, - придется умерять требования рабочих. Они делали одиозным малейшее применение репрессий - но им самим не обойтись без репрессий, тем более, что они плывут на гребне валов взбунтовавшейся стихии, всячески расковывают и разнуздывают ее, и она начнет неизбежно перекатывать через их голову.

И беда здесь не только в том, что содержание большевистской программы явно окажется, как говорится, и цветно, и красно, да линюче. А беда в том, что как бы успешно они сами ни проделали метаморфозу от безответ-ственной агитации к ответственному обуздыванию стихии, а им это удастся меньше, чем кому бы то ни было. Их катастрофа будет неизбежна, но она может быть катастрофой всей России.

Но кто думает теперь о воспитании моральной личности рабочего, о том, что новое вино не вливают в старые меха, о том, что для преображенного строя нужен и новый, преображенный человек?

Мы теперь через всё перескакиваем декретами, всё устраняем, черкнув пером по бумаге: «по ленинскому прошенью, по щучьему велению - быть по сему!»

Перескочим и через «нового человека». Вот только через одичание и озверение не перескочим, а запнемся и сами, сломя голову, окунемся в него.

В гражданской войне, которую охлос теперь порою ведет с демосом, за отсутствием, после поражения контрреволюции, других врагов, охлос сплошь и рядом побеждает по очень простой причине: охлос ни на секунду не задумывается перед такими действиями, от которых демос не может не отпрянуть в ужасе.

Белинский когда-то сказал:
«Негодяи потому в жизни всегда побеждают честных людей, что честные люди обращаются с негодяями, как с честными людьми, а негодяи - с честными людьми, как с негодяями».

Охлос состоит не из негодяев, но он - законная добыча авантюристов и негодяев.

В эти грозные дни, когда волны немецкого нашествия - в разгаре нашей демобилизации и самодемобилизации армии - начали катиться через Прибалтийский край и Псковскую губернию к самому Петрограду, - я, не веря глазам своим, читал объявление о том, что в здании Армии и Флота, управляемом гражданкой Луначарской, объявляется «веселая танцулька», со «всеобщей мобилизацией всех танцевальных сил», куда зовут всех «молодушек и красных девушек» получить свое полное удовольствие по дешевой цене: «за вход пять рублев...»

Балами и танцульками полно все...

Вся мещанско-обывательская пошлость хлынула волной вниз, в демократию, под флагом социализации культуры, с претензиями на революционные новшества.

Уродуют немилосердно авторов, революционизируя их, всякий на свой салтык.

В театре Московского Совета Р. и С.Д. дают Евгения Онегина, где - согласно ленинскому декрету о браке, - Татьяну заставляют не говорить «я другому отдана и буду век ему верна», но бросаться в объятия Онегина; гоголевскую «Женитьбу» ставят не иначе, как переделав ее заглавие в «Женихи старого режима» и т.д. и т.п.

Всех больше танцует «Красный Кронштадт»: там какая-то эпидемия балов и плясов, там целую ночь пускают ради этого электричество, из-за недостатка которого порой у нас останавливаются заводы и сидят вечерами в полутьме обыватели.

Вопиющее опошление вкусов, победоносно спускающееся с «верхов» стеной обывательщины в низы, идет рука об руку с «демократизацией» легкости нравов.

В связи с заполонением городов солдатчиной - здоровенными малыми, поставленными на бессемейное положение, - летучие браки делаются законом жизни, и это тоже сходит чуть ли не за социалистическое отрицание нынешнего брака и семьи.

Охлократия заражает молодую демократию всей поверхностностью, несерьезностью, мелочной, некрасивой и грязной развращенностью мещанства.

Социализму грозит самая подлинная, самая серьезная опасность от этого прикрытия его именем вещей, органически чуждых и противоположных малейшему намеку на социализм.

Все, что есть стихийно-здорового, примитивно-девственного и неиспорченного в психологии и быте рабочего человека, заражается болезнями перезрелой мнимой культуры...

Выработка новой личности... Но кому же не ясно, каким колоссальным препятствием для этого служит психологический след, врезанный в души тремя годами войны? Одичание, ожесточение, озверение — медленно и постепенно вели они «тихую сапу» под самые основы душевной устойчивости масс и, наконец, привели к чудовищному взрыву.

Когда, после убийства Шингарева и Кокошкина, двое матросов поссорились из-за кожаной куртки одного из них - «делили ризы его между собою и об одежде его метали жребий» - какого еще более яркого примера омертвения духовного, затемнения совести, обрастания сердца заскорузлой корою можно было желать?

И когда на таких людях держится «социалистическая власть» - разве здесь, в немногом, красноречиво не выражается многое?

Для социализма нет ценности выше, чем жизнь человеческая. Социалистический демос живо чувствует это. Но псевдо-социалистический охлос совершенно чужд этих «глупых нежностей».

Как типичный социал-реформатор, человек середины, Тарбуриеш не понимает, что именно абсолютная закругленность понятия «квиритской собственности», его идеальное, а не реальное содержание делали его боевым лозунгом, знамением, могучим правооб-разующим принципом.

Он не понимает, что наше время нуждается в таком же логически-чистом и целостном, идеальном правообразующем принципе, в абстрактности которого - его сила, его теоретически руководящее значение.

И если выставленный нами общий принцип «социализации» людям из «среды умеренности и аккуратности» покажется неосуществимым во всей его абсолютной полноте и чистоте - мы отметим, что в процессе воплощения в жизнь он, конечно, может проходить через ряд практических компромиссов; но для политических целей совершенно достаточно, если к нему возможно последовательное неограниченно большое приближение.

Всякий идеальный принцип есть предельное понятие, к которому возможно бесконечное приближение, потому-то его идеальность и есть залог вечного прогресса.

Во времена «коммунистического манифеста» Маркс и Энгельс не выставляли программы-minimum.

Так как программа-minimum есть совокупность требований, осуществляемых после окончательной победы сознательного рабочего класса, то ею еще не разрешается вопрос, а чем руководиться в оценке практических завоеваний до этой полной победы? Этот вопрос сохранял свою силу и для Маркса, ибо до диктатуры пролетариата ему не могло быть желательно то, что он требовал после нее.

До диктатуры пролетариата «последовательно централизовать в руках государства средства производства» значило бы практиковать государственный социализм, - но это подходяще для Бисмарков, а не для Марксов.

Возможна, конечно, точка зрения, с которой все частичные завоевания до полной победы всегда вредны. Такая точка зрения устранила бы саму постановку этого неразрешенного вопроса.

Но беда в том, что этой точки зрения никто не держался и не держится. Но предположим, что дана партия, которая придерживается ее.

«Все или ничего», - звучит, конечно, очень радикально,  - если имеется возможность, имеются и силы действительно в непосредственно предстоящий момент взять разом «все».

Если же такой возможности нет, а есть только наивная детская вера в нее, то на практике громкая формула претерпевает чувствительную метаморфозу.

Она превращается, примерно, в такую формулу: всë в неизвестном будущем и нуль- в настоящем. Но что это значит нуль? Точка зрения «все или ничего»  ведет к частичному самооскоплению.

Предположив, что сознательная часть рабочего класса, не интересуясь частичными завоеваниями, пробовала бы лишь отдельными героическими попытками прыгнуть сразу к конечной цели, - мы все-таки должны были бы признать, что, до поры, до времени, это имело бы лишь одно последствие: под всеусиливающимся напором рабочего класса правящие элементы общества - хотя бы с целью ослабить сознательную часть рабочих, отвлекая от нее бессознательную, - стали бы, время от времени, практиковать реформаторские меры.

Итак, следствием революционных попыток на этот раз не просто попутным, но и невольным их следствием - были бы пока частичные уступки.

Партия будет избегать явной формулировки программы-minimum из страха, якобы неизбежно с этим связанного оппортунистического грехопадения,

Если партия поставлена необходимость практиковать минимальную программу, не выработав ее для себя самостоя- тельно - она разом становится в опасное положение, рискуя в этой практической стороне своей деятельности смыкаться с другими, «соседними» в политическом смысле партиями.

Этой опасности не избегли Маркс и Энгельс. При всей видимости радикализма их постановки вопроса, при которой в экономике они отрицали всякие минимальные требования, на деле эта постановка вопроса, по иронии судьбы, практически сблизила их с буржуазным политическим радикализмом.

Плеханова пишет:

Наши народники были правы (!), утверждая, что борьба крестьян за землю и волю проходит красною нитью через всю (!!) русскую историю. Но что же такое эта борьба за землю и волю, если не классовая борьба с помещиками и государством, в котором распоряжались те же помещики?

К этому утверждению г. Плеханов прибавляет новое чудовищное утверждение: что «паны, господа, с одной стороны, и холопы, мужики», с другой, суть два класса.

Из учебника Ключевского он мог бы, однако, узнать, что были даже и во времена крепостного права «мужики», сами имевшие крепостных, были и захудалые помещики, были и крепостные, ворочавшие капиталами - действительные зародыши классов на развалинах старых сословий).