У лісі

В наши дни мы редко думаем о смерти, если не считать тех случаев, когда боремся с ней с помощью ультрамодной гимнастики, овсяных хлопьев и никотиновых пластырей.

Поруганное детство - слишком острый кусок, чтобы переварить его с помощью иронии.

Правда для нас - самая желанная женщина в мире, а мы её ревнивые любовники, злобно отталкивающие всякого, кто посмеет бросить на неё дерзкий взгляд.

Дети - вот истинные властители лета.

Честно говоря, не помню, что я делал эти два года. Видимо, ничего. В современном обществе это считается немыслимым, но я обнаружил в себе талант к полному и блаженному безделью, которое людям доступно только в детстве.

Хочу предупредить: я обожаю правду. И вру.

In some ways grief anonymizes as powerfully as a Greek tragedy mask.

What I warn you to remember is that I am a detective. Our relationship with truth is fundamental but cracked, refracting confusingly like fragmented glass. It is the core of our careers, the endgame of every move we make, and we pursue it with strategies painstakingly constructed of lies and concealment and every variation of deception.
I crave truth. And I lie.

В мигрени хорошо то, что ею можно объяснить все: она выбивает человека из колеи, она от него не зависит, может длиться, сколько ему нужно, и никто никогда не докажет, что ее нет.

Человеческое любопытство неистребимо — по крайней мере до тех пор, пока за знания не приходится платить слишком большую цену.

-...Мне нужен дистанционный передатчик и фургон с группой поддержки не дальше двухсот метров от дома.
- Чтобы побеседовать с восемнадцатилетней девушкой? - хмыкнул О'Кэлли. - Побойся Бога, Мэддокс. Ты же не к террористке едешь.
- Я еду к психопатке, убившей собственную сестру.

Я подозрительно отношусь ко всему, что так или иначе отдает парапсихологией: не только к тому, чем она занимается — хотя и это кажется мне очень сомнительным, — но и к связанным с ней людям. Они напоминают мне неприятных типов, которые на вечеринке ходят за вами по пятам и рассказывают, как им повезло, что они уцелели после катастрофы, и какого счастья они теперь заслуживают.

На миг мне показалось, что Вселенная перевернулась вверх дном и мы летим в ее гигантский черный кубок, полный музыки и звезд, и я вдруг осознал, что теперь все будет хорошо.

Вероятно, эти вечера были сочными и аппетитными, как корочка на пироге, зато остальной день бил по нервам и изматывал до предела.

— Конечно, лжет. Посмотрите на нее, она не может быть моложе…
— Ага. Ты в курсе, сколько парней попали за решетку после этой фразы?

Большинству людей и в голову не приходит, что память обладает невероятной силой и однажды взбрыкнет и поднимется на дыбы, точно необъезженный скакун.

В машине Марк достал табак.
— Здесь не курят! — бросил я.
— Какого черта? — удивился он. — Вы оба курите. Я вчера видел.
— Служебный автомобиль считается рабочим местом. Закон запрещает курить на работе.
Мне даже не пришлось ничего придумывать: только законодатели могут сочинять подобные нелепости.

«В общем, прежде чем начать свою историю, хочу предупредить: я обожаю правду. И вру.»

Над вашим прахом я прочел молитвы,
Слова, как воду, продолжая лить:
Чем, уходя и проливая слезы,
Могу могилы ваши одарить?

Они ответили: бери дубы и лавры,
В наследство плач прими и жить спеши,
Горя, безумствуя. Но то, чего мы просим,
Нам не дождаться от твоей души.

*Из стихотворения Чарлза Коспи (1917–2003)

Для того, чтобы добраться до нормальной работы, мне, по причуде какого-то свихнувшегося бюрократа, сначала надо было пройти испытание в виде невыносимой скуки.