Перезагрузка

Всё это искусство - стихи, рассказы, песни - это волшебство на самом деле. Оно с нами что-то делает изнутри.

Жизнь - несправедливая вещь, раньше люди об этом часто забывали. Стремились к справедливости: но справедливость - понятие абстрактное. Справедливости нет. Есть борьба за существование.

- Война - это как джинн, выпущенный из бутылки. Все надеются, что смогут  джинна контролировать, а ведь это по сути невозможно - рано или поздно он начнёт разрушать дворцы. Да, изначально этого никто не хотел...

- Он и его преемник фактически спасли российское государство от распада. С другой стороны, он всё-таки был кровавый диктатор... приказывал попов расстреливать. Красный террор... Я уже не говорю о его преемнике, тот вообще был чудовищем.

- Не понимаю, - высказалась я, зачем ставить памятники неоднозначным личностям. Поставили бы хорошим. Однозначно хорошим.

Самое ужасное в предательстве -  это то, что перестаёшь вообще понимать мир. Вот у тебя была какая-то картина происходящего, ты думал, что всё вот так и эдак, и близкие люди тоже как-то похоже думают. И вдруг выясняется, что один из этих близких видел эту ситуацию совершенно иначе. И молчал, главное. А потом вдруг раз - и предал. В мозгу как будто плотина размывается - как так может быть?

Нам ничего не оставалось, как выжидать. Пока у меня внутри догорали последние угольки и наступала пустота – такая пустота, какая бывает в эпицентре ядерного взрыва. Полная, с двухметровым слоем пыли внизу.

Все это была дичь полная. Представляю, что сказала бы Яра. Она бы просто расхохоталась. Почему, мол, элита, самые умные и активные люди, должны на свои средства кормить и лечить нищебродов, настолько тупых, что не способны даже устроиться на работу? Каждый должен заботиться о себе сам.

Смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти, смерти окружали нас повсюду, уже много лет, и что в сравнении с этим надрывающим душу ужасом – расстрел горстки наглых отожравшихся бандитов, рвущихся разрушить ГСО? Да если бы святые ангелы спустились на землю, они бы первым делом расстреляли Кавказа…

И что мы можем построить? Мы – против всего мира. Против охраны и хозяев Новограда, против огромной массы дружков, и против еще большей массы рабочих, безработных, копарей – которым все пофигу, которые хотят только, чтобы их не трогали, и чтобы им вот лично выжить и стать побогаче. Никому ничего не надо. Что Иволга собралась строить?

Для меня книжки были – как и музыка, удивительное что-то, как будто переносишься совсем в другой мир, и забываешь обо всём, что вокруг.

Мы замолчали, и это было хорошо. В первый раз я поняла, что у меня есть человек, с которым можно просто молчать, сидя рядом, и все понятно, и хорошо, и больше объясняться не нужно.

Народ гудел. Всех охватило незнакомое счастливое чувство нового. Как будто все изменилось вокруг. Как будто мы – не каждый из нас по отдельности – а все мы сразу почувствовали себя всемогущими. Это было странное чувство, которого я до сих пор не испытывала. И честно говоря, не очень доверяла ему. Нет, приятно, конечно… но будет ли все это?

Она мне чужая, никто. Куда я ее теперь дену? В сущности, я ее взяла просто потому, что на лестнице оставить невозможно. Это как – я буду жрать, спать, и знать при этом, что там на лестнице маленькая сипилявка сидит и плачет голодная, и скоро помрет? Нет, конечно, это дело обычное, и я много такого видела, когда дети копыта отбрасывают. Но вот так, когда это прямо на твоей лестнице – как-то не по себе.

Говорит она свысока, оно и понятно – начальница, но дело даже не в этом. Как-то так разговаривает, как будто я к другому виду принадлежу. Вроде бы и жалеет меня, но она – человек, а я, например, кошка говорящая. Но голос ее звучит при этом ласково. Не знаю, может, я слишком чувствительная, капризная? Радоваться надо, что начальница на тебя внимание обращает и не ругается.

И почувствовала я в ней, еще там, у лесников, такую жилку, как у Ворона – беспокойную, жесткую; она не из тех, кто в дружки пойдет или собственную жизнь обустроит как куркулиха, и все в норку, все в норку. Она вот из таких же, как Ворон, о других думает, о жизни вообще.

Некоторые девки известно каким промыслом занимаются, но там конкуренция огромная, а я если честно – так себе. Не красавица. Карабас бы мной не побрезговал, тело молодое, а он это дело, говорят, любит. Но зарабатывать этим – значит, конкурировать на совсем другом уровне; опять же, не умею я ничего в сексе этом, противно мне это все… Так что маловероятно. Да и кончают эти девки часто тем, что оказываются у дружков, а там, считай, как рабство. Нет уж, это не по мне.