Цитаты из книги Морфий

— Леопольд Леопольдович выписал, — с гордостью доложила Пелагея Ивановна. «Прямо гениальный человек был этот Леопольд», — подумал я и проникся уважением к таинственному, покинувшему тихое Мурье, Леопольду.

Человеку, в сущности, очень немного нужно. И прежде всего ему нужен огонь.

Пусть умрёт в палате, когда я окончу операцию...

Сквозняк подхватил. Как листья летят. Один - из Керчи в Вологду, другой - из Вологды в Керчь. Лезет взъерошенный Осип с чемоданом и сердиться:
- Вот не доедем, да и только!
Натурально, не доедешь, ежели не знаешь, куда едешь!

гладко ли я выражаю свои мысли? по-моему - гладко. жизнь? смешно.

Так-то оно так, но все-таки страшно и одиноко. Очень одиноко.

Вьюга точно сжималась, стала ослабевать, как мне показалось. Но вверху и по cторонам ничего не было, кроме мути. Я уж не надеялся приехать именно в больницу. Мне хотелось приехать куда-нибудь. Ведь ведет же дорога к жилью.

Я должен быть спокоен и осторожен и в то же время безгранично решителен, нетруслив.

Часы составляются из минут, а минуты в таких случаях летят бешено.

…а закат, беспокойно громыхая, выжигает мне внутренности. И так несколько раз подряд, в течение вечера, пока я не пойму, что я отравлен. Сердце начинает стучать так, что я чувствую его в руках, в висках… а потом оно проваливается в бездну, и бывают секунды, когда я мыслю о том, что более доктор Поляков не вернётся к жизни…

Я глубоко вздохнул и остановился: больше делать мне было нечего. Мне хотелось у кого-то попросить прощения, покаяться в своём легкомыслии, в том, что я поступил на медицинский факультет. Стояло молчание. Я видел, как Лидка синела. Я хотел уже все бросить и заплакать, как вдруг Лидка дико содрогнулась, фонтаном выкинула дрянные сгустки сквозь трубку, и воздух со свистом вошёл к ней в горло; потом девочка задышала и стала реветь.

Дождь льет пеленою и скрывает от меня мир. И пусть скроет его от меня. Он не нужен мне, как и я никому не нужен в мире.

Через час я был в нормальном состоянии. Конечно, я попросил у нее извинения за бессмысленную грубость. Сам не знаю, как со мной это произошло. Раньше я был вежливым человеком. Она отнеслась к моему извинению странно. Опустилась на колени, прижалась к моим рукам и говорит:
- Я не сержусь на вас. Нет. Я теперь уже знаю, что вы пропали. Уж знаю. И я себя проклинаю за то, что я тогда сделала вам впрыскивание.

И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием. В самом деле: куда к чорту годится человек, если малейшая невралгийка может выбить его совершенно из седла!

16 февраля.
Сегодня Анна Кирилловна на приеме осведомилась о том, как я себя чувствую, и сказала, что впервые за все время видит меня нехмурым.
- Разве я хмурый?
- Очень, - убежденно ответила она и добавила, что она поражается тем, что я всегда молчу.
- Такой уж я человек. Но это ложь. Я был очень жизнерадостным человеком до моей семейной драмы.

Я вдруг вспомнил кой-какие рассказы и почему-то почувствовать злобу на Льва Толстого. "Ему хорошо было в Ясной Поляне, - думал я, - его небось не возили к умирающим..."

- Ла-риса Леонтьевна, где мо-наш-ки?!
- ...Бредит... бредит, бедный!..

По сути дела, это не дневник, а история болезни, и у меня, очевидно, профессиональное тяготение к моему единственному другу в мире (если не считать моего скорбного и часто плачущего друга Анны)