Барбизон. В отеле только девушки

Нью-Йорк похож на мороженое со вкусом крем-соды. Проглотишь залпом - затошнит. Будешь есть медленно - будет вкусно.

Быть незамужней женщиной в Нью-Йорке так же одиноко, как жить на необитаемом острове

Пытаться стать тем, кто ты есть, или тем, кем хочешь стать, было делом непростым.

Архитектура двадцатого столетия была такой же новой, как женщина, освободившаяся от прежнего гнета.

«Вивека сказала: почему все теперь хотят быть счастливыми? Счастье ничему не учит. Мудрость дает только несчастье».

Но не ошиблась она и в оценке того, как на нее реагируют остальные. Эди Локк, редактор отдела моды, приехавшая в Нью-Йорк подростком (ее вывезли из Вены, спасая от нацизма), понимала, что во многом решение включить Барбару Чейз в число победительниц программы диктовалось желанием «быть первыми», «первыми сделать то-то» – в «Мадемуазель» очень хотели, чтобы их погладили по головке за либеральность. И они ожидали благодарности, которую Барбара, в свой черед, не считала нужным предложить. 

По воспоминаниям Пегги, в следующем году, будучи на последнем курсе университета Беркли, Джоан вложила все выигранные в обоих конкурсах деньги (как написала Джейн Труслоу в «Мадемуазель», «вот лицо Джоан, когда она узнала, что выиграла оба конкурса короткого рассказа Калифорнийского университета») в акции “AT&T”, начав свой маленький инвестиционный фонд, еще не окончив колледж. 

Сильвия Плат остро ощущала противоречия 1950-х, одновременно олицетворяя их и борясь с ними; она не смогла ни соответствовать тому, что ожидалось от женщины в ту эпоху, ни смело манкировать этими ожиданиями.

Дул легкий ветерок, солнце зашло уже несколько часов назад; Сильвия брала из охапки одну выбранную с таким тщанием и с такими тратами вещь за другой и выбрасывала их с крыши «Барбизона». Ни ее дневники, ни рассказы других участниц программы, ни знаменитый роман не предлагают сколько-нибудь достаточного объяснения, так что жест можно трактовать как угодно: бравадой, романтичностью, желанием избавиться от неприятных воспоминаний, начинавшимся помешательством. 

Сильвия, которая прежде активно вела дневник, в июне 1953 года сделала лишь одну запись. Касалась она казни Розенбергов: еврейской супружеской пары, обвиненной в шпионаже в пользу русских. В дневнике Сильвия писала, что ее «тошнит» от того, что, хотя «все заголовки ревут» о предстоящей нынче вечером казни, все преспокойно заняты своими делами, будто бы в 23:00 ничего не произошло: не было «криков ужаса», лишь «умиротворенный зевок». Так начинается и роман «Под стеклянным колпаком». 

В дневнике Сильвия Плат озвучила мысли своего поколения, написав: «Мне остаётся лишь с завистью опереться о пограничный столб и ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть парней, которые так легко решают проблему сексуального голода», тогда как ей, женщине, остаются лишь «влажные мечты»

чувство, столь характерное для Нью-Йорка: будто в любую минуту, в любой день, в любой месяц случится что-то выдающееся

После смерти Сильвия Плат станет иконой феминизма, но своего времени она не предавала. В семнадцать лет Сильвия писала: её беспокоит, что замужество, дети и быт отнимут драгоценное пространство, которое она желала бы оставить для творчества, — но в двадцать два смирилась с этим.

Движение поставит под вопрос саму потребность в обособлении женщин. Где грань между тем, чтобы способствовать развитию и независимости женщин на закрытой от мужчин территории, и тем, чтобы укрыть их от мира и его гендерной реальности?

Разумеется, отсутствие информации тоже кое о чем повествует: а именно о том, как легко забывается жизнь женщины и как
просто из нелостатка информации слелать вывол о том, что женщины не участвовали в повседневной жизни двалцатого столетия.

- Нью-Йорк,  - сказал он, обернувшись к ней,  - похож на мороженое со вкусом крем-соды. Проглотишь залпом - затошнит. Будешь есть медленно - будет вкусно.