The Magnificent Ambersons

Население тоже сильно изменилось. К останкам старого патриотичного поколения, прошедшего Гражданскую войну и впоследствии влиявшего на политику, относились с почтением, но перестали прислушиваться. Потомки пионеров и первопоселенцев слились с толпой, став ее неразличимой частью. То, что случилось с Бостоном или Бродвеем, произошло и со Средним Западом: стариков становилось всё меньше, а взрослое население по большей части было приезжим, а не родившимся здесь. Появился Немецкий квартал; появился Еврейский квартал; Негритянский квартал протянулся на многие мили; окраины заселили ирландцы; возникли крупные итальянские, венгерские, румынские, сербские и другие балканские районы. Но даже не эмигранты захватили город. Его покорили дети эмигрантов, процветающие потомки тех, кто приехал сюда в семидесятые, восьмидесятые и девяностые, тех, кто в своих скитаниях искал не столько свободы и демократии, сколько достойной оплаты труда. Так рождался новый житель Среднего Запада, по сути, новый американец.
Они были оптимистами - оптимистичными до воинственности, а их девизом стало "Врывайся! Не стучи!" Они были дельцами, верящими в предприимчивость и честность, потому что и то и другое оплачивалось. Они любили свой город и работали на него с плутонической энергичностью, яростной и решительной. Им не нравилось правительство, и иногда они даже сражались за преобразования в этой сфере, считая, что при хорошем управлении и цены на недвижимость подскочат, и жить станет лучше. Да и политики знали, что таких запросто вокруг пальца не обведешь. Идеалисты планировали, и мечтали, и провозглашали, что их город должен становиться всё лучше, лучше и лучше, а под словом "лучше" подразумевали "богаче", и суть их идеализма была такова: "Чем богаче мой любимый город, тем богаче мой любимый я!" У них была одна превосходная теория: безупречная красота города и человеческой жизни достигается ростом числа фабрик и заводов, они были помешаны на производстве, они шли на всё, лишь бы привлечь промышленность из других городов, и они действительно страдали, если кто-то переманивал ее у них.
Их процветание означало банковский кредит, но в обмен на эти кредиты они получали грязь, в чем любой разумный человек не увидел бы никакой пользы, ведь всё, что отмывается, когда-то было грязным и станет грязным вновь еще до того, как это отчистят. Но город рос, и городская грязь неумолимо множилась. Идеалисты возводили гигантские деловые центры и хвастались ими, но сажа оседала на зданиях задолго до окончания строительства. Они похвалялись библиотеками, памятниками и статуями - и сами же сыпали на них сажу. Они гордились своими школами, но школы были грязны, как и сидящие в них ученики. И в том не было вины детей и матерей. То была вина идеалистов, твердящих: "Больше грязи, больше денег". Они патриотично и оптимистично дышали грязным городским воздухом, наполняя каждый уголок легких вонючим, тяжелым дымом. "Врывайся! Не стучи!" - говорили они. И ежегодно устраивали Неделю великой уборки, когда все должны были вычищать мусор со своих дворов.
Лучше всего они чувствовали себя тогда, когда разрушение и стройка кипели в полную мощь, когда рождались новые заводские районы. И город начал напоминать тело огромного чумазого человека, снявшего лишнее, чтобы проще было трудиться, но оставившего несколько примитивных украшений, и такой идол, раскрашенный - но лишенный цвета - и установленный на рыночной площади, мог бы легко сойти за бога этих новых людей. Впрочем, они себе бога примерно так и представляли, подобно тому, как любой народ сам творит своих богов, хотя некоторые из идеалистов посещали по воскресеньям церковь и преклоняли колени перед кое-кем Другим, ничего не смыслившим в бизнесе. Но пока продолжался Рост, их истинным богом оставался тот, с рыночной площади, к которому по-настоящему тянулась их душа. Они не понимали, что стали его беспомощными рабами, и вряд ли когда-нибудь осознали бы, что оказались в неволе (хотя таков первый шаг к свободе): как же нелегко сделать невероятное открытие, что материя служит духу, а не наоборот.
"Процветание" было для них счетом в банке, черными легкими и Чистилищем для домохозяек. Женщины только и делали, что боролись с грязью, но как только они раскрывали окна, дом вновь наполнялся ею. Грязь укорачивала их жизни и убивала надежду сохранить белизну.