Пианино из Иерусалима

Она поежилась, глубже прячась под одеяло. Сердце сжимала тоска. Александра не любила эти пробуждения среди ночи, в чужой стране, в чужом углу, в отеле или в доме малознакомых людей. В такие минуты она остро ощущала свое одиночество, от которого в Москве совсем не страдала. Вслед за этим тревожным чувством подкрадывались другие: тревога за будущее, угрызения совести – прожито немало, а не сделано ничего… Ей начинало казаться, что рассвет никогда не наступит и с ней уже ничего хорошего не произойдет.

– Да тут шишки! Ты не знаешь, случайно, где поблизости продаются елочные гирлянды? Я что-то не замечала…

– Они продаются на каждом шагу, Саша. – Стас подошел к ней и тоже загляделся на сосну. – Просто с годами перестаешь их замечать. Старею я, что ли? Часто думаю – а что после меня останется? Десятки бюстов каких-то мужиков, которых я не знал и знать не хотел бы. Да и то они сами на себя не похожи, вдовы жалуются. Не тот, говорят, человек. Ни разу, кстати, вдовец бюст жены не заказал. Одних мужиков ваяю. Живу как растение, радуюсь жизни, как могу.

– Так бывает, что имя то, а человек не тот. – Александра вдыхала липкий, тревожный запах смолы. – Сосна пахнет как виолончель, правда? Канифолью. А что останется после меня, Стас? Совсем ничего. Но вот представь – живет на свете мальчик и погибает, не успев ничего сделать. И в его честь устраивают прекрасную аллею в городе на берегу моря.

В кухне внезапно потемнело – словно кто-то выключил солнце. Выглянув в окно, художница увидела, что небо, по-весеннему безмятежное уже несколько дней, стремительно оккупируют темные плотные тучи, обещающие снегопад. Снежинки, принесенные резким северо-западным ветром, уже мелькали в воздухе и в сумеречном свете казались серыми, как пепел.

– Пойдем искать гирлянду, – окликнула она непривычно задумчивого приятеля. – Ты прав – жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от праздников.

– Это дурацкое пианино, да? Ты хоть хорошо на нем заработала?

– Более чем, – отмахнулась она. – Знаешь, у этрусков была такая казнь – тело жертвы привязывали к убийце, да так и оставляли. Смотреть глаза в глаза. Вот это пианино под окнами и было чем-то в таком роде. А я, получается, выступила в роли палача. И это хорошо оплатили. Я могла бы получить еще больше, но отказалась.

– Люди судят о человеке, глядя на то, что он приобрел, а Господь – глядя на то, от чего он отказался, – внезапно вымолвил Стас.

– Из-за этого дела с пианино. – Александра остановилась возле одной из витрин, разглядывая новогоднюю декорацию. – Тоже три слоя. Сперва я считала, что Илана, с которой я общаюсь, – это пропавшая пятьдесят семь лет назад Анна Хофман. Что она сперва изменила внешность, а затем и личность, чтобы бросить ненавистную жизнь в доме дяди. Тем более Ракель была уверена, что труп в канаве – не Анна. Потом, когда я увидела фотографию Анны в журнале, стало ясно, что это не Илана. Два разных человека. Ракель нашла след Иланы Камински, вышедшей замуж за Генриха Магра. И открылась истина – Илана Магр умерла полгода назад в Тель-Авиве, а овдовевший Генрих Магр проживает в Иерусалиме. Это был второй слой – я поняла, что мои Магры не те, за кого себя выдают, а девушка в канаве так и осталась полной загадкой. И тут явился настоящий Генрих Магр. Тот, чья супруга Илана умерла полгода назад. Всеми любимая и уважаемая женщина, которая не любила фотографироваться и никогда не прикасалась к пианино. А внучка, Маргарита, – копия Анны Хофман.

– Выводы? – Марина тоже разглядывала витрину, точнее – любовалась своим отражением в стекле.

– В канаве нашли труп настоящей Иланы Магр. Родилась в Темплер Бет-Ламе в сорок пятом году. На момент смерти ей было восемнадцать лет. Только что вышла замуж за Генриха Магра, сына крупного дипломата, британского подданного. И небесталанного художника. Обе других Иланы были фальшивыми.

Александра не ответила. Весь день ее мысли занимали три женщины, которые, бесспорно, существовали, хотя существование каждой из них вызывало множество вопросов. Илана Магр, только что уехавшая в Лондон. Илана Магр, умершая летом в Тель-Авиве. И девушка, найденная в канаве пятьдесят семь лет назад в платье Анны Хофман, – всеми забытая, как страшная сказка, услышанная в детстве. «Отправная точка – фотография в журнале. На ней точно Анна Хофман. Илана, которую я знаю, не является Анной, – повторяла про себя Александра. – Девушка, которую нашли в канаве, судя по некоторым признакам, тоже ею не является. Если кто-то из них троих был Анной, то это Илана из Тель-Авива. Но если так, почему она молчала столько лет, не связалась с сестрой? И наконец, кто эта несчастная девушка в канаве?»

Александра из вежливости соглашалась, стараясь не смотреть на картины. Муж Светланы, художник бездарный и очень плодовитый, никем из коллег не ценился, но при этом умудрялся продавать свои творения, во многом благодаря энергии супруги. Та выступала его агентом, нянькой, музой и моделью. Это была история полного поглощения одной личности – слабой, другой – сильной и целеустремленной. Светлана поглотила мужа, вынудив неплохого рядового декоратора, кем он был изначально, стать художником – из ряда вон плохим. Ей хотелось быть супругой гения.

…Коллекция оказалась слабой, время было потрачено зря. Сидя с хозяином за чашкой чая, произнося уклончивые слова, Александра, как никогда, ощущала ненужность, условность всего происходящего. Она ждала подходящего момента, чтобы встать и уйти, и невольно вспоминала самого странного и, возможно, самого безумного коллекционера, с которым ее свела судьба перекупщицы. Страстный и одновременно ледяной собиратель, мистификатор, оккультист и алхимик, живший затворником в своем подмосковном доме, трагически погиб несколько лет назад. «Лыгин! – художница почти с ностальгической грустью думала о нем, вспоминая его непроницаемый взгляд и едкие остроты. – Вот кто правильно оценивал страсть к собирательству. Он говорил, что на самом деле ни один предмет не имеет никакой ценности. Ценность он имеет только в глазах собирателя. Я, помнится, тогда возражала, что есть ведь и вечные ценности, что Ватто – всегда Ватто. Лыгин ответил, что это верно только с моей точки зрения. А вот если на Ватто смотрит шимпанзе – для него это только кусок грязного, вкусно пахнущего холста. И что когда он вдруг охладевает к своим коллекциям, то смотрит на них взглядом шимпанзе. Вот и сейчас… Смотрю я на этого милого старичка, который так на меня надеется и которого мне совсем не хочется обижать… И сказать-то ему что-то надо, а сказать нечего. И вижу – для него все его экспонаты – Ватто. А для меня – грязные старые тряпки!»

Ты недовольна? – спросил Гурин.

– Что ты, напротив, – ответила Александра. – Все прошло великолепно. Тоннели просто не люблю. В них всегда происходит что-то странное.

– На моей памяти в них ничего не происходило…

– А на моей происходило постоянно, – отрезала художница. – Это промежуток между жизнью и смертью. И даже не так! Это место, где человек может быть жив и мертв одновременно. Кажется, я встретила такого человека. Тоннель – вот место, где можно это осознать.

– Знаешь, почему ты до сих пор одна? – после паузы проговорил Денис. – Ты слишком сложная для мужчин.

– Для мужчин? – Александра открыла глаза. По бетонным стенам тоннеля размеренно текли оранжевые огни. – О каких мужчинах ты говоришь? Я слишком сложная для самой себя.

– А я бы женился на тебе. Легко. Прямо вот так и встал бы на колени, преподнес кольцо с бриллиантом… И сказал бы все то плохое, что я о тебе думаю

Александра смотрела на сцену. Из-за кулис появилась девушка в черной форме с гербами «Империи», передвинула стул, посмотрела долгим невидящим взглядом в зал. Взяла пульт от жалюзи, нажала кнопку. Сухой шорох наполнил зал – медленно открылись створки, пропуская в полутьму тусклый медовый свет – неверный свет московского декабря.

– Значит, все кончилось к лучшему для всех и все забыто? – продолжала Александра, лавируя между креслами, пробираясь к сцене. – А вот у меня нет такого ощущения. Я знаю одного человека, который умирает от страха, потому что прошлое не умерло. Я не видела его глаз, но слышала его голос. И за мной кто-то шел. И есть факты, которые я не могу просто так списать со счетов. Павел не собирался умирать. Иначе он не показал бы мне Променад Луи. Он хотел жить, пусть даже маленькой, никому не нужной жизнью. Тенью жизни, которой он жил в России. Его убили, и никто не хочет об этом знать. Так же могут убить и меня, и никто этим не заинтересуется. Ни на Ближнем Востоке, ни на Дальнем.

– У тебя зимняя депрессия, – помолчав, ответила Марина. – У меня, в общем, тоже.

– Не хочешь поехать домой, отдохнуть? – Она дружески коснулась плеча Дениса. – Это большое испытание, я все понимаю.

– Домой совсем не хочется, – выдохнул тот в чашку. – Такое ощущение, что вчера оттуда гроб вынесли, а не коробки.

Александра внутренне содрогнулась, но постаралась улыбнуться:

– Не загоняй себя в угол, к чему такой трагизм? Никто ведь не умер. Знаешь, что я тебе скажу?

Денис апатично пожал плечами. Она понизила голос, придав ему заговорщицкий тон:

– Ты вскоре начнешь собирать новую коллекцию. Поверь мне! Эта история повторяется и повторяется. Копирует сама себя, как спираль улитки, от меловой эпохи до наших дней. Бесконечно. От твоей болезни нет лекарства.

– Нет, больше я таким дураком не буду. – Денис поставил на пол пустую чашку и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза ладонью. – Нет, нет.

– Все так говорят, – заметила Александра. – Но природа не терпит пустоты.

Многие лица были ей незнакомы. Народ понемногу собирался, число участников и зрителей росло, но это не успокаивало Александру. Она предпочла бы видеть здесь потенциальных покупателей, а не зевак, которым нужно убить воскресный день, и не тех, кого они с Игорем называли падальщиками. Это были охотники за слабо востребованными лотами, они уторговывали вещи, сбивая цену, и зачастую получали довольно ценные предметы почти даром. Горячечная атмосфера аукциона опьяняюще действовала на участников, неуловимо и постепенно изменяя восприятие действительности. По прошествии некоторого времени стоимость лотов становилась почти абстрактной величиной. Это было опасное чувство, поддаваться которому было так же рискованно, как заходить все дальше в незнакомый лес. Одной из задач, которые лежали на Александре, было снимать с торгов лоты, цена на которые не поднималась или поднималась плохо. Иногда при этом ей приходилось спорить с хозяевами коллекций – те переставали понимать, что происходит, и считали, что Александра действует им во вред. Игорь, неизменно веселый, любезный, щеголяющий старомодной учтивостью и изящными костюмами, всегда сохранял холодную голову во время торгов. Художница старалась стремиться к тому же.

Общаясь с коллекционерами многие годы, Александра успела уяснить, что большинство из них бессознательно делали, а иногда и сознательно требовали, чтобы с ними нянчились. Всем в той или иной степени была присуща некоторая инфантильность. Даже самые умные из них, образованные, хитрые, успешные в коммерческом плане, страдали одним и тем же пороком – себя они неизменно считали центром вселенной, а окружающих – неучами, дилетантами и попросту дураками. Собирательство – по сути своей занятие созидательное – оказывало разрушительное действие на личности самые незаурядные.

Люди с психическими отклонениями встречались ей нередко. Все коллекционеры, по мнению Александры, вообще были весьма далеки от нормы. «Сама склонность к собирательству тех или иных предметов – разновидность мании, – сказала она как-то в беседе с Мариной Алешиной, которую очень забавляли ее теории. – Безразлично, что именно они собирают – прерафаэлитов или фантики от жвачки. Это мономаны. А есть всеядные собиратели, эти еще хуже. Это как булимия – такие не чувствуют вкуса, им все равно, что в себя напихивать, лишь бы побольше и без пауз. Они все ненормальные!» – «Последней истины не существует, – с улыбкой ответила ей подруга. – А если бы она существовала, мы бы о ней не узнали. А если бы узнали, то не поверили бы в нее. Не суди этих людей слишком строго, Саша. В конце концов, если бы не они, у тебя не было бы куска хлеба!

Скульптор, прежде обитавший в доме Союза художников двумя этажами ниже, подыскал себе мастерскую в Пушкино, когда в особняке началась реконструкция. Раньше они виделись чуть не каждый день, перехватывали друг у друга деньги взаймы, если случалась нужда… Стас, впрочем, почти никогда не нуждался – он давно оставил все амбиции и делал портретные бюсты для надгробий. «Если бы не богатые вдовы, – говаривал он, – мне бы давно конец!» Беда была в том, что деньги у него никогда не задерживались – Стас любил шумные компании, щедро одаривал безденежных друзей… Но самой большой статьей расходов были его многочисленные романы – он ухаживал пышно, с гусарским размахом, с древнеримским фатализмом – до последней копейки. С Александрой его связывала многолетняя сердечная дружба, в которой не было и намека на возможность романтических отношений. Они были не только соседи, но и соратники по цеху, а также «братья по несчастью», как часто говорил Стас.

В ожидании такси Александра сварила кофе и примостилась на подоконнике, глядя, как переулок медленно засыпает снегом. Хлопья невесомо кружили в безветрии под колпаками фонарей, протянувшихся вдоль фасадов особняков. Здесь не было ни офисов, ни магазинов, а единственный ресторан, располагавшийся в самом его конце, казалось, никем никогда не посещался. Островок деревенской тишины в нескольких километрах от Кремля – далеко не единственный в самом центре Москвы. Александра ли всю сознательную жизнь искала эти оазисы, или они сами находили ее – но большую часть жизни она провела именно в подобных местах. Старые купеческие особняки с деревянными мезонинами, голубятни, притаившиеся в закоулках, слепые мраморные львы, сторожившие заколоченные парадные подъезды, двери без замков и домофонов, ведущие в сырую темноту подъездов, казавшихся нежилыми… Особняк на Знаменке, куда она сейчас собиралась, принадлежал к этому же миру, застывшему в безвременье, словно жук в капле янтарной смолы, ставшей янтарем.

Заперев входную дверь, Александра поставила чемодан в угол и прошла в жилую комнату, служившую и мастерской, и спальней. Присела к большому рабочему столу, испачканному красками и исписанному автографами друзей. Включила настольную лампу. Обвела взглядом коробки и узлы, рассованные по углам. После переезда прошло чуть не полгода, а она все еще не разобрала вещи, привезенные из старой мастерской. Зыбкость собственного существования не угнетала Александру – напротив, этот неуют вполне гармонировал с ее душевным состоянием. Знакомые считали, что она равнодушна к комфорту. Это было не так. Как-то в минуту откровенности Александра призналась Марине Алешиной, что она попросту не желает к чему-либо привязываться. «Я для этого слишком труслива, – шутливо сказала она. – Когда я что-то теряю, то слишком переживаю!»

Для Александры одиночество было естественным и вовсе не тягостным состоянием. Она была замужем два раза. Первый, студенческий, брак, заключенный во время учебы в Петербурге, закончился скорым разводом. Супруг, молодой талантливый скульптор из Архангельска, из семьи потомственных резчиков по кости, приехав в Москву, показал себя с неожиданной стороны. Он поселился у родителей Александры, с готовностью принявших дочь и зятя. Самый конец девяностых, финансовый кризис, совершенная неизвестность, безденежье… Александра очень быстро убедилась, что живопись ее не прокормит. Она бегала по Москве, выпрашивая заказы на реставрацию. Ни опыта, ни связей, ни репутации… Муж лежал на диване и ругал столицу на все корки. Он не делал попыток найти хоть какую-то работу и критиковал все, за что хваталась жена. Они развелись очень скоро. У Александры рухнувший брак оставил чувство недоумения. Она не понимала, зачем вышла замуж и почему именно за этого парня. Именно в то время она встретила Ивана Корзухина – известного в прошлом художника, картины которого высоко ценились западными коллекционерами. Его специальностью был русский пейзаж – жанр неизменно популярный и хорошо продаваемый. Корзухин мог бы жить безбедно. Но это был сломленный, разуверившийся в себе человек. Александра не любила его. Не испытывала она и жалости к этому человеку, упорно уничтожавшему себя алкоголем. Родители были в ужасе, когда они с Иваном поженились. Александра переехала в мансарду близ Солянки, которую Союз художников когда-то выдал ее мужу под мастерскую. Там она прожила долгие годы, вплоть до последнего времени, когда дом отправили, наконец, на реконструкцию. После смерти мужа она жила в мансарде нелегально, но никто, разумеется, не предъявлял никаких прав на это помещение, почти не приспособленное для жизни. Именно одиночество принесло ей ощущение полноты жизни. Александра много работала, освоила профессию продавца живописи и антиквариата и хотя не считала себя большим экспертом, никогда не упускала возможности научиться чему-то новому. Ее время, образ жизни, вкусы и настроения – все принадлежало ей одной. Она могла устать от людей, от одиночества Александра не уставала никогда. Ухаживания она воспринимала с юмором, и хотя ей самой случалось увлекаться, она больше не думала о семейной жизни всерьез.

Александра слишком давно работала с самыми разнообразными посредниками, чтобы сохранить какие-то иллюзии по поводу человеческой честности. Знакомясь с новым человеком, она по старой привычке и по врожденному свойству натуры считала этого человека честным. Но если выяснялось, что перед ней обманщик, она ничуть не удивлялась и не расстраивалась. Время, когда Александра принимала близко к сердцу каждое разочарование в человеке, давно прошло. «Честные люди тоже иногда обманывают, да еще как! – сказала ей как-то Марина Алешина, когда они обсуждали недавний московский скандал с большой поддельной коллекцией. – Жуликам до них далеко… Жулика видно, жулика чувствуешь. Его опасаешься. А честный тебя ограбит и еще цитату из классика скажет на тему твоего несовершенства. Или из Священного Писания что-нибудь припомнит! Один такой старец недавно меня на полмиллиона нагрел. И такие слова о нестяжательстве привел, что мне же еще и стыдно стало!»