— Иногда, — говорит Онода, — мне кажется, что в оружии есть что-то природное, изначальное, на что человек уже не может повлиять. Живет ли оружие своей жизнью, после того как его изобрели? А разве сама война не живет своей жизнью? Снятся ли войне сны?
Выйдя из долгой задумчивости, Онода произносит то, что осмеливается выговорить лишь с большой осторожностью, как если бы слово было куском раскаленного железа:
— Может быть, эта война мне снится? Может ли быть, что на самом деле я лежу в госпитале с тяжелым ранением, а годы спустя наконец прихожу в себя, и кто-то говорит мне, что это был всего лишь сон? Эти джунгли — сон, дождь — сон, все — сон. Неужели остров Лубанг — это плод воображения, существующий только на выдуманных картах первопроходцев, где в море обитают чудовища, а у людей головы собак и драконов?

Время и джунгли. Джунгли не признают времени, они словно брат и сестра, которые стали друг другу чужими, потеряли контакт и связаны разве лишь взаимным презрением. Дни сменяются ночами, но времен года здесь не существует, максимум — месяцы с более или с менее частыми дождями. Вечная, вневременная константа — постоянная битва за солнечный свет, в которую вовлечено все живое и которая не ослабевает даже с наступлением беспросветной ночи. Пение птиц и стрекот цикад — как будто визг тормозов огромного поезда во время экстренной остановки, растянувшейся на часы. Затем, словно по взмаху палочки таинственного дирижера, все резко смолкает, все разом, и хор в испуге задерживает дыхание.

И есть еще кое-что, то, что вскоре сгустится из отдельных сомнений в целостную истину: в некоторых японских иероглифах допущены ошибки. Первым это замечает Онода. Все японские солдаты должны выйти из джунглей на «открытые полосы» и сдать оружие филиппинской армии — эта формулировка напоминает плохой перевод на японский, сделанный человеком, не знающим языка. И еще ошибка: «Мы переведем вас домой, в Японию». Единственный возможный вывод: эта листовка — подделка, предположительно созданная американской секретной службой. Опечатка исключена, пусть даже японский иероглиф вернуть похож на иероглиф перевести. Еще вопрос: почему вражеская авиация все еще охотится за ними и почему филиппинские войска совсем недавно устраивали японским солдатам засады, как показывает пример Акацу. Тем не менее в душу Акацу закрадывается сомнение: вдруг война действительно закончилась? Онода убежден, что это просто уловка, чтобы выманить их из джунглей.

Если один из них делает шаг, раздается чавкающий звук. Других звуков нет, они работают в тишине, словно немые. Без слов сажают они в илистое дно свежие ростки риса. День клонится к концу, в остальном время никак о себе не заявляет, словно оно под запретом, — не существует и настоящего, ибо каждое сделанное движение руки — уже в прошлом, а каждое последующее — в будущем. Все здесь находятся вне истории, которая в своей скрытности не допускает настоящего. Сажают рис, собирают урожай, снова сажают рис. Королевства испаряются в дымке. Тишина.

Осторожность Оноды — это осторожность дикого животного. Покрытые джунглями склоны вполне безопасны, но на Лубанге не осталось ни одного водоема, где бы не таилась угроза. Время от времени Онода внезапно выходит из джунглей и делает выстрел над головами испуганных деревенских жителей, просто чтобы показать, что он все еще здесь, что он все еще удерживает остров. Он становится мифом. Для местных жителей он — призрак леса, о котором говорят только шепотом. Для филиппинской армии, которая не может его заполучить, он — постоянное напоминание о ее некомпетентности, но в то же время о нем говорят с любовью, словно о талисмане.