Nineteen Eighty-Four. The Annotated Edition

Разве это не признак ненормальности жизни, если тебя до самого нутра пробирает от этой неустроенности и грязи, этого вечного дефицита, бесконечных зим, липких носков, неработающих лифтов, холодной воды, грубого мыла, рассыпающихся сигарет и мерзкой пищи?

Что-то с ним было не так. Чего-то ему явно не хватало — благоразумия, равнодушия, спасительной глупости.

Он слишком интеллигентен, слишком много понимает и слишком откровенно говорит. Партия не любит таких.

Быть благонадежным значит не думать, не иметь потребности думать. Благонадежность — отсутствие сознания.

Вполне возможно, что сапог вообще не производили. А скорее всего, никто не знал, сколько же сапог произвели, и никому до этого не было дела. Всем было известно лишь то, что каждый квартал астрономическое количество сапог производилось на бумаге, в то время как едва ли не половина жителей Океании ходила босиком.

Статистические данные и в первоначальном, и в исправленном экземплярах всегда были фантазией.

...раз все остальные принимают ложь Партии за чистую монету, раз все источники подтверждают это, то ложь становится историей и превращается в правду

Если Партия может запускать свои руки в прошлое и утверждать, что то или иное событие никогда не происходило, то это, наверно, страшнее пытки или смерти

...пока он говорит свою правду, связь времен странным образом не прерывается. Не потому, что кто-то может услышать тебя, а потому, что ты остаешься в здравом уме и наследуешь все, что создали люди до тебя.

Между ними было взаимопонимание, а это важнее привязанности или общего дела.

Именно женщины, и прежде всего молодые, были особенно фанатичными приверженцами Партии, слепо верили лозунгам, дилетантски шпионили и выслеживали всякое инакомыслие.

Небо у всех то же самое — и в Евразии, и в Остазии, и здесь.

"...ведь сперва он считал ее дурой вроде остальных - напичканной ложью и ненавистью, с замороженным низом."

"Твой злейший враг, подумал он, - это твоя нервна система. В любую минуту внутреннее напряжение моет отразиться на твоей наружности."

Он вгляделся в огромное лицо. Сорок лет ушло на то, чтобы разобраться, что за улыбку скрывают эти черные усы. О жестокое, бессмысленное непонимание! О упрямый, своевольный блудный сын, избегавший любящих объятий! Две пахнущие джином слезы скатились по его носу. Но теперь все хорошо, все хорошо — борьба окончена. Он победил себя. Он любит Большого Брата.

еще вчера говорилось о том, что пайка шоколада с 30 грамм урезается до 20-ти, а сегодня говорят, что эта самая пайка увеличилась до 20-ти грамм и все должны быть счастливы

В груди его клубком сплелись противоречивые чувства – вернее, не сплелись, а расположились слоями, и невозможно было понять, какой глубже всего.

– Крыса, – сказал О'Брайен, по-прежнему обращаясь к невидимой аудитории, – грызун, но при этом – плотоядное. Вам это известно. Вы, несомненно, слышали о том, что творится в бедных районах нашего города. На некоторых улицах мать боится оставить грудного ребенка без присмотра в доме даже на пять минут. Крысы непременно на него нападут. И очень быстро обгложут его до костей. Они нападают также на больных и умирающих.

Он подчинился партии, но по-прежнему ее ненавидит. В прежние дни он скрывал еретические мысли под показным конформизмом. Теперь он отступил еще на шаг; разумом сдался, но душу рассчитывал сохранить в неприкосновенности. Он знал, что не прав, и держался за свою неправоту.