Реализм судьбы

Картин было множество: сотни работ на оргалите (прессованный картон), тысячи работ на бумаге, может быть, две-три тысячи, а может, четыре тысячи рисунков, набросков, акварелей, темперы, гуаши, работы в разных в разных материалах.

Было десятка два скульптур в камне, мраморе, дереве, глине... Все это было сделано не на прекрасном досуге, не на «творческой даче», а выстрадано, создано на разных работах, иногда в ужасных условиях. Десять лет я отказывал себе во всем в путешествиях, в хорошем питании, в каких бы то ни было развлечениях. Я работал, как каторжник, «в свободное от работы время». Я должен был все это спасти не для того, чтобы это все принадлежало мне, но просто спасти, чтобы это где-то существовало, в свободном мире, а не в этой грязной Совдепии.

Как вывезти работы? Я готов был их просто отдать, эти мои работы, кому-нибудь, кто их может вывезти, но я не хотел их оставлять там.

В первый год службы мне приходилось подметать лес и мыть водой березы, потому что лесом должен был пройти генерал, других заставляли мыть пол зубными щетками, я не вылезал из кастрюль размером выше моего роста. Армия большая — значит, и кастрюля должна быть соответственной; хочешь, чтобы солдат исполнял приказание, надо его задавить, затравить, чтобы он стал безвольным орудием, автоматом.

Я никогда не видел этого в Израиле... но об этом позже. Говорят, что при Жукове могли затравить солдата до смерти, не давая ему спать. Во время моей службы, слава богу, этого не было, и несколько часов в сутки полагалось спать. По уставу.

Через несколько дней пришла бумага: «Срочно явиться в военкомат по месту прописки». Оказалось, что я два года, пока учился в Медицинском институте, не стоял на воинском учете! Вот те раз, а я и не знал. «Завтра вы должны прийти на сборный пункт, или мы будем вас судить». Так я начал мою военную карьеру.

Меня подстригли, помыли в бане и отвезли в город Выборг вместе с такими же лысыми новобранцами. И мы стали салагами, как в армии зовут свежепредставленных воинов. Есть! Все бы ничего, но стали на нас орать, как на собак, кому не лень, любой говнюк с лычками мог нас обругать налево-направо.

Были такие, которые не могли запомнить, где лево и где право, я не знал, что это бывает в таком возрасте (надеюсь, что не разглашаю государственную тайну).

Как я уже написал, по дороге в школу (зимой, конечно) мы всегда гоняли льдышку замерзшего лошадиного говна.

Женя Звонов жил недалеко от меня, в ста метрах, и мы обычно вместе шли в школу. Говна было немало, и это нас развлекало. Не знаю, как Женя до этого дошел, но он учился музыке.

Он рано пошел «по женской части» и делился со мной своими впечатлениями. Музыкантом большим он не был, но мама считала его всегда большим пьяницей.

Он сильно опередил меня также в политическом развитии. Он ненавидел советскую власть и коммунизм со школьной скамьи, и я, к стыду своему, его увещевал, спорил с ним, объяснял ему Маркса, которого немного читал в старших классах интереса ради, а не насилия.

Маркс мне казался убедительным, несмотря на то что Женя справедливо показывал мне на говно кругом, мол, было и будет.