Реализм судьбы

Картин было множество: сотни работ на оргалите (прессованный картон), тысячи работ на бумаге, может быть, две-три тысячи, а может, четыре тысячи рисунков, набросков, акварелей, темперы, гуаши, работы в разных в разных материалах.

Было десятка два скульптур в камне, мраморе, дереве, глине... Все это было сделано не на прекрасном досуге, не на «творческой даче», а выстрадано, создано на разных работах, иногда в ужасных условиях. Десять лет я отказывал себе во всем в путешествиях, в хорошем питании, в каких бы то ни было развлечениях. Я работал, как каторжник, «в свободное от работы время». Я должен был все это спасти не для того, чтобы это все принадлежало мне, но просто спасти, чтобы это где-то существовало, в свободном мире, а не в этой грязной Совдепии.

Как вывезти работы? Я готов был их просто отдать, эти мои работы, кому-нибудь, кто их может вывезти, но я не хотел их оставлять там.

В первый год службы мне приходилось подметать лес и мыть водой березы, потому что лесом должен был пройти генерал, других заставляли мыть пол зубными щетками, я не вылезал из кастрюль размером выше моего роста. Армия большая — значит, и кастрюля должна быть соответственной; хочешь, чтобы солдат исполнял приказание, надо его задавить, затравить, чтобы он стал безвольным орудием, автоматом.

Я никогда не видел этого в Израиле... но об этом позже. Говорят, что при Жукове могли затравить солдата до смерти, не давая ему спать. Во время моей службы, слава богу, этого не было, и несколько часов в сутки полагалось спать. По уставу.