人間失格

И то, что я не из тех, кто, пользуясь доверием людей, станет искать у
них помощи, в первую очередь особым чутьем поняли многие женщины; они учуяли
мое одиночество, и это позволяло им пользоваться мною как заблагорассудится.
То есть, я просто хочу сказать, что женщины видели во мне человека,
способного сохранять любовные тайны.

Всеведущему
известно, что "уважаемый" - обманщик, об этом от него все равно когда-нибудь
узнают люди, они поймут, что были обмануты, и тогда какова же будет их
ярость! о Боже, какой будет их месть!! Даже представить себе страшно, волосы
дыбом встают.

...Ночью шел сильный снег. Я брел по улочке за Гиндзой, расшвыривая снег носком ботинка, и бесконечное число раз пел вполголоса одну строку популярной военной песни "Родина за сотни миль отсюда". Неожиданно меня вырвало. Я впервые харкал кровью. На снегу расползлось красное пятно — ни дать ни взять флаг Японии.

И завтра живи так же.
Не стоит жизни строй менять.
Избегнешь радостных страстей —
Не будет и печальных.
Огромный камень на пути
Мразь-жаба огибает.

Это стихи французского поэта Ги Шарля Круэ в переводе Уэда Бин. Когда прочел их, почувствовал, как раскраснелось мое лицо.

Жаба.

Это ведь я. Неважно, простит меня общество или не простит. Неважно, погребет оно меня или нет. Важно, что я мерзостнее собаки и кошки. Я — жаба. Ползучая тварь.

Чаша недопитой полынной настойки — так представлялось мне мое состояние, во многом вызванное никогда и уже ничем не восполнимой потерей.

Главное — заставлять людей смеяться, и тогда им не особенно бросится в глаза мое пребывание вне того, что они называют «жизнью»; во всяком случае, мне не следует становиться бельмом в их глазах; я — ничто, я — воздух, небо.

Естественно, никому не нравится, когда его ругают, когда на него злятся, но мне в искаженном злобой человеческом лице видится истинная звериная сущность, и человек-зверь кажется мне страшнее нравом, чем лев, крокодил или дракон.

Какой я теперь преступник, теперь я сумасшедший… Но нет, с ума я не сошел, я ни на мгновение не терял рассудок. Но ведь – о Боже, – так думают о себе все сумасшедшие. Что же получается? Те, кого насильственно поместили в больницу, – все умалишенные, в кто за ее воротами – все нормальные?

Да, с детских лет я совершенно не представлял себе, как живут мои родные, что их заботит, о чем они думают, - и в то же время не мог примириться с их унылым существованием. Оттого, наверное, прекрасно научился паясничать. Как и когда это произошло – не знаю, но с малых лет я владел способностью не произносить ни слова правды.

В просторечии говорят: брать грех на
душу. Вынужден признаться: грех запятнал мою душу самым естественным образом еще с пеленок; по мере того, как я рос, он не только не спал с души, но, наоборот, разросся, проел душу насквозь и, хоть я сравнивал свои ночи с мучениями ада, грех стал мне роднее, ближе крови и плоти; боль, которую он причинял душе, стала знаком того, что грешная моя душа жива, я стал воспринимать эту боль как ласковый шепот.