Цитаты из книги 人間失格

Хочу умереть. Умереть хочу. Назад пути отрезаны. Теперь уже что ни делай, как ни старайся – все напрасно, только больше стыда. Не до велосипедных прогулок. Не до любования западом Вакаба. Впереди только позор да презрение, грязь да мерзость, – мучения все более тягостные… Как хочется умереть! Это единственный выход. Надо умереть; жить – только сеять дальше семена греха… Мысли теснились, доводили до безумия.

– Не больно? – Больно, конечно. Но приходится терпеть. Ради того, чтобы повысить работоспособность. Кстати, тебе не кажется, что в последнее время я стал гораздо лучше выглядеть? Итак, за работу, за работу, за работу! – Я был в сильном возбуждении.

И тут я понял, что уже пристрастился к наркотикам. (Я очень легко поддаюсь внушению; когда мне говорят, например: эти деньги не трать, – говорят, зная, что наверняка истрачу их, – я начинаю думать, что нехорошо не тратить, иначе обману чьи-то ожидания, короче, возникают какие-то превратные толкования чьих-то слов, и в результате я, конечно, трачу все деньги.) Так вот, опасение стать наркоманом, наоборот, подталкивало меня к тому, что я принимал все больше и больше морфия.

– Какая-то тревога постоянно гнетет меня, я все время чего-то боюсь… И нет сил вынести эти страдания…

Валяться в постели было тошно. Наконец я смог выходить на улицу и опять стал хлестать дешевое сакэ.

– Но ведь быть посаженным в тюрьму – еще не значит быть преступником… Мне кажется, если знаешь антоним к слову «преступник», то сумеешь ухватиться и за сущность самого понятия.

Паршивое сакэ подействовало на меня угнетающе, и я ощущал, как с каждым мгновением подавленность растет; тогда, пытаясь совладать с собой, я заговорил, обращаясь больше к самому себе, чем к собеседнику […]

Мне кажется, мнение на этот счет полностью раскрывает человека.

– А «вина», «преступление», «грех» – какие к этим словам антонимы? Непростая задача… – Разумеется, «закон», – очень спокойно ответил Хорики. Я внимательно взглянул на него. Мигавшая на доме напротив неоновая реклама бросала красный отсвет на лицо Хорики, и, может быть поэтому оно казалось воплощением самоуверенного достоинства; такие лица характерны для сыщиков, милосердием не отличающихся.

Я обомлел. Значит, в душе Хорики не считает меня за человека, значит, он видит во мне только жалкого самоубийцу, которому не удалось умереть, видит во мне кретина, не знающего, что такое стыд, я в его глазах – живой труп?! И нужен я ему для исключительно для его собственных удовольствий? На этом, значит, зиждется наша «дружба»? Само собой разумеется, мысли далеко не радостные…

– Это уже любопытно. Так, давай еще в том же духе. «Позор». Антоним к словам «позор», «стыд»? – «Бесстыдство». «Модный художник-карикатурист, автор комиксов Дзёси Икита». – А Масао Хорики – что? Стоп. Дальше уже не до шуток. Подступил хмель – тот, особый, от дешевого низкосортного сакэ, когда кажется, что голова набита осколками стекла, и на душе противно.

– Ну ладно… А вот такое слово: «карикатурист». Это уж не «комедия», а? – «Трагедия»! Великая трагедия! – Ну, великая – это про тебя. Как ни печально, такими дешевыми остротами обычно заканчивалась наша игра.

Как это понимать? Кто этого не чувствует тот не способен рассуждать об искусстве, а ежели драматург в комедию вставит хоть одно трагическое слово, а в трагедию, наоборот, комическое – он не стоит того, чтобы называться писателем.

Я ведь стал забывать прошлое, так нет – прилетело чудовище, крыльями захлопало, острым клювом разбередило рану. И во всей жуткой правде предстали перед моими глазами позор и преступления прошлого, меня словно ледяной водой окатило; снова стало так жутко, что я чуть не застонал, так тошно, что я не могу себе места найти.

Мир сравнил бы с шахматной доской: Тот день, тот ночь… а пешки? – Мы с тобой. Подвигают, притиснут – и побили. И в темный ящик сунут на покой.

Добро и зло враждуют: мир в огне. А что же небо? Небо в стороне. Проклятия и яростные гимны Не долетают к синей вышине.

Великих радостей не знаю, как, впрочем, и великих печалей. Конечно, душа моя жаждала буйных радостей, пусть даже добытых ценой страшных печалей, но было только то, что было: сиюминутная лжерадость, пустая болтовня с клиентами бара, сакэ за их счет.

Было страшно, но это-то мне и требовалось. Как дети, бывает, трепеща от страха, крепко прижимают к себе щенка, так и я робко входил в бар, выпивал чашку-другую сакэ, постепенно смелел и начинал разглагольствовать перед посетителями об искусстве.