Цитаты из книги 人間失格

но мое несчастье проистекает от моей собственной греховности и всякое сопротивление обречено.

Я никогда не препирался с домашними, хотя их ворчание отдавалось во мне раскатами грома и доводило до безумия. Наоборот, я укреплялся во мнении, что их речи как раз и выражают общечеловеческие истины, да вот только у меня нет сил жить в соответствии с ними, и, вероятно, я уже до конца дней своих не смогу сосуществовать с людьми.

Вроде такие же люди, как мужчины — все же не совсем такие.

Во время бомбежки тетради удалось вместе в другими вещами спасти, но перечитала я их только недавно и… – И плакали? – Да нет, не то чтобы плакала… Ох, не знаю… Ведь человек же… И жизнь с ним обошлась… Кошмарно все это, кошмар какой-то…

Комедия, не правда ли, – пить слабительное, чтобы заснуть?

Я утратил лицо человеческое. Я уже не человек.

– Нет, больше не потребуется, – сказал я. Потрясающе, правда? Единственный раз в жизни мне предложили морфий, а я отказался. Это притом, что мои несчастья проистекают от неспособности отказываться. Меня всегда мучал страх, что если я откажусь от чего-то, предложенного кем-то, то и у этого человека, и у меня в сердце навсегда останется тень обиды. Но в тот момент я совершенно естественно отказался от морфия, которого с таким нетерпением все время требовал.

[…] (Он говорил со мной очень мягко – несомненно, он сострадал.) И я, как безвольное и бездумное существо, покорно поддакивая и время от времени всхлипывая, делал, что мне велят.

[…] лицо его сияло невиданной мною доселе доброй улыбкой, заставившей меня растаять, почувствовать нечто вроде благодарности. Глаза наполнились слезами, и я отвернулся. Одна эта добрая улыбка совершенно сломила меня, лишила воли и похоронила.

Хочу умереть. Умереть хочу. Назад пути отрезаны. Теперь уже что ни делай, как ни старайся – все напрасно, только больше стыда. Не до велосипедных прогулок. Не до любования западом Вакаба. Впереди только позор да презрение, грязь да мерзость, – мучения все более тягостные… Как хочется умереть! Это единственный выход. Надо умереть; жить – только сеять дальше семена греха… Мысли теснились, доводили до безумия.

– Не больно? – Больно, конечно. Но приходится терпеть. Ради того, чтобы повысить работоспособность. Кстати, тебе не кажется, что в последнее время я стал гораздо лучше выглядеть? Итак, за работу, за работу, за работу! – Я был в сильном возбуждении.

И тут я понял, что уже пристрастился к наркотикам. (Я очень легко поддаюсь внушению; когда мне говорят, например: эти деньги не трать, – говорят, зная, что наверняка истрачу их, – я начинаю думать, что нехорошо не тратить, иначе обману чьи-то ожидания, короче, возникают какие-то превратные толкования чьих-то слов, и в результате я, конечно, трачу все деньги.) Так вот, опасение стать наркоманом, наоборот, подталкивало меня к тому, что я принимал все больше и больше морфия.

– Какая-то тревога постоянно гнетет меня, я все время чего-то боюсь… И нет сил вынести эти страдания…

Валяться в постели было тошно. Наконец я смог выходить на улицу и опять стал хлестать дешевое сакэ.

– Но ведь быть посаженным в тюрьму – еще не значит быть преступником… Мне кажется, если знаешь антоним к слову «преступник», то сумеешь ухватиться и за сущность самого понятия.

Паршивое сакэ подействовало на меня угнетающе, и я ощущал, как с каждым мгновением подавленность растет; тогда, пытаясь совладать с собой, я заговорил, обращаясь больше к самому себе, чем к собеседнику […]

Мне кажется, мнение на этот счет полностью раскрывает человека.

– А «вина», «преступление», «грех» – какие к этим словам антонимы? Непростая задача… – Разумеется, «закон», – очень спокойно ответил Хорики. Я внимательно взглянул на него. Мигавшая на доме напротив неоновая реклама бросала красный отсвет на лицо Хорики, и, может быть поэтому оно казалось воплощением самоуверенного достоинства; такие лица характерны для сыщиков, милосердием не отличающихся.