Zuleikha

- Я уже почти успел позабыть, что где-то в мире есть Бахчисарай, - прошептал Константин Арнольдович, наклонясь к уху Иконникова.
- Могу набросать вам по памяти фонтан слез - два месяца жил там, ловил струение воды по мрамору, - ответил тот.
- Струение - некорректное слово, Илья Петрович. Его не существует.
- Как же не существует, если я его все-таки поймал?

Если бы кто со мной так - я бы убила. А ты не сможешь. Злость твоя спит глубоко и не проснется уже, а без злости - какая жизнь? Нет, не жить тебе никогда по-настоящему.

Как можно открыть подсознанию сердце? - размышляет Зулейха. - Сердце - дом чувств, а не разума.

Она так и не поняла, водятся ли духи в урмане. За семь лет сколько холмов обошла, сколько оврагов исходила, сколько ручьев пересекла - ни одного не встретила. Иногда на мгновение кажется, что она сама и есть - дух...

– Не нужны мы никому, – сказал Иконников тогда. – Мотают, как…
Умолк.
– Да-да! – подбодрила его Изабелла. – Вы совершенно правы: как говно в проруби. Именно!

Жизнь - сложная дорога... Сложная и длинная. Иногда хочется сесть на обочине и вытянуть ноги...

с управдомами нужно дружить, дураку ясно

...Мама сказала бы, что мысли такие грешны. .... Да ведь голову себе - не отрубишь. Думает и думает, наполняется мыслями, как сеть рыбой.

Горелов жаловался, что она ругает власть, но какими именно словами, сообщить не смог, – критика шла по-французски.

В этом было даже что-то притягательное, какая-то особая, отдающая местью радость – пить с человеком, от которого нет и не может быть уже тайн и у которого, в свою очередь, могли быть тайны.

– …И повезу вас, граждане раскулаченные, и вас, граждане бывшие люди, в новую жизнь…

Бывшие люди? Зулейха не понимает: бывшие люди – это мертвецы.

Уголовников и политических обычно селили отдельно, во избежание смешения преступных идей.

«...Да кто они такие? Кулаки, эксплуататоры, обуза для советской власти - враги. Расплодится ещё...»

Зулейха не смогла удержать боль внутри, и боль выплеснулась, затопила все вокруг – блескучую ангарскую воду, малахит берегов и холмов, утес, на котором стоит Зулейха, небосвод в белой пене облаков. Чайки режут лезвиями крыльев воздух – больно, ветер гнет лохматые верхушки елей – больно, весла Юзуфа вспарывают реку, унося его за горизонт, к Енисею, – больно. Смотреть на это – больно. Даже дышать – больно. Закрыть бы глаза, не видеть ничего, не чувствовать, но…

Вот оно, возмездие, – за нечестивую жизнь без брака, с иноверцем, с убийцей мужа. За то, что предпочла его своей вере, своему мужу, своему сыну. Права была Упыриха – небо наказало Зулейху.

Игнатов подходит к окну, стучит костяшками пальцев по стеклу и кивает кому-то снаружи. Половицы под его сапогами тонко и длинно стонут. На колбасе стоит – и не знает, думает Зулейха.

Pour atteindre son but il ne faut qu`aller

Partir, c`est mourir up pue

Игнатов не понимал, как можно дюбить женщину. Любить можно великие вещи: революцию, партию, свою страну. А женщину? Да как вообще можно одним и тем же словом выражать свое отношение к таким разным величинам - словно класть на одну чашу весов какую какую-то бабу и Революцию? Глупость какая-то получатся...