Цитаты из книги Hag-Seed

Юная любовь, с легкой завистью думает Феликс. Румянит щеки, зажигает взор.

– Если кто-то стоит у меня на пути, – говорит Тони, – я просто сталкиваю их с дороги. Собственно, я так и поднялся. Для начала выжил Феликса Филлипса с Мейкшавегского фестиваля. Это был первый серьезный шаг к карьерному росту.

Он смотрит прямо в ее голубые глаза и не может отвести взгляд. – Шикарное платье, – говорит он. – Именно такое, как… – Теперь его взгляд прикован к ее голому плечу. – Спасибо, – говорит она, слегка приподнимая рукав, но не настолько, чтобы закрыть плечо. – Я его сшила сама.

– Что за шалости в тюрьме? Этих людей поместили сюда отбывать наказание, а они тут вовсю развлекаются.

Мальчик, конечно, расстроится, когда Сэл поставит ему условие: либо юридический факультет, либо мальчик лишается ежемесячного содержания, потому что хватит играть в игрушки. Пора начинать взрослую жизнь. Может быть, это сурово, но Сэл хочет для сына только самого лучшего. В театре мальчик растратит себя впустую, искусство – вообще тупиковый путь.

Сэл объявит о закрытии этой так называемой Литературной программы по повышению грамотности, что бы это ни значило. Тюрьмы предназначаются для наказания осужденных преступников, а вовсе не для того, чтобы за счет государства давать им бесплатное образование, тем более что они по природе своей не способны учиться.

Смотрится в зеркало: очень неплохо. Величественный и властный, вот два прилагательных, что приходят на ум. При условии, что зритель доброжелателен.

Кризисы доверия преодолены, обиды нанесены, задетые чувства излечены.

– Да сосите вы все, – говорит Анна-Мария. – Если не нравится, сами делайте своих гр*бучих богинь. А кто громче всех выступает, останется без печенья. Смех в классе. – Она ругается! – говорит Костыль. – Минус балл! Даже два балла! – Я не коплю баллы, так что сосите два раза, – говорит Анна-Мария. Смеются все.

Хороший танцор. Не настолько хорош, как представляется ему самому, но неплох.

Косит под дурачка, однако вовсе не глуп.

Ей было три года, и другой жизни она не знала. Она выросла на острове и не считала его тюрьмой.

— Человек – это не совокупность всего, что о нем говорят другие.

Подобные упущения и недомолвки вообще свойственны театру, размышляет Феликс. В пьесах никто не моется и даже не думает о мытье, никто не ест, не ходит в туалет. За исключением Беккета, разумеется. В Беккете можно не сомневаться. Редис, морковь, мочеиспускание, вонючие ноги: все это есть, и в избытке. Человеческое тело в апофеозе его приземленной, презренной бренности.

Чтобы взрослая дочь уважала стареющего отца, ей не следует видеть его голые тощие ноги и увядшую, сморщенную плоть.

Старое вытертое полотенце тоже не добавляет уюта. Давно пора купить новое. Что ему мешает? Его чувство стиля, вот что. Новое банное полотенце не подходит к его аскетичной, монашеской обстановке.

Она не знает другой жизни, кроме жизни на острове. Ей здесь было неплохо, пока перед ней не открылись другие возможности.

Эстель знает, за какие ниточки надо тянуть и чье самолюбие надо уважить.

Нельзя идти на попятный, нельзя сомневаться. Нужно поддерживать стимул. Все зависит от его воли.

Должен быть способ устроить все так, чтобы добиться желаемого. Его рано списывать со счетов. Он еще кое на что годен.