Мир до и после рождения

— Не знаю, признавалась ли я тебе когда-то, — сказала Ирина, — но мне всегда хотелось, чтобы ты считал меня человеком целеустремленным — профессионалом и все такое. И еще я — думаю, это чувство ко мне вернется — всегда делала все с желанием и старалась делать это хорошо. Но на самом деле я всегда мечтала лишь об одном, и вовсе не добиться успеха в профессии. Без этого я смогла бы прожить. Но вот без мужчины — нет. Возможно, это тебя шокирует, но я сейчас говорю откровенно! Я не боюсь показаться глупой и повторю, что всегда мечтала о любви, которая бы длилась всю жизнь. Мне кажется, даже стареть не так страшно, когда рядом с тобой настоящий мужчина. Мне необходимо быть рядом с кем-то, общаться. Может, не до последнего вздоха, ведь кто-то должен уйти первым. Но по крайней мере лет до семидесяти. Мне казалось, это вполне реально, я думала, что раз запросы у меня не столь высоки, то реализовать их будет просто. Но получается, и этого не случится. Не пойми меня превратно, я вполне способна жить одна. Все нормально. Но разве я так о многом просила, Лоренс? Ведь я была готова заключить сделку с судьбой и отдать за это все — деньги, популярность; все ради сохранения жизни и волшебного лекарства против рака. Я чувствую себя обманутой. А я ведь просила лишь о возможности вместе встречать рассвет, держаться за руки, но мне было отказано даже в этом.
Лоренс смотрел на это со своей точки зрения, как на испытание огнем. Его версия обжигала.
— Может, это вовсе не скромная просьба. Может, ты просила подарить тебе луну?
Ирина улыбнулась. Он всегда ей нравился.
— Кроме того, — продолжал Лоренс, — раз отношения не вечны, какой смысл ждать до семидесяти или до того момента, пока ты не испустишь дух. Ничто не вечно и никто. Взять, например, нас. Думаю, нам было хорошо вместе. Мы общались лучше, чем многие...

Удивительно, но чем дольше вы знаете человека, тем больше поражаетесь тому, как плохо вы его знаете и знали всегда, — словно сближение способствует не лучшему познанию личности, а упрочению вашей невежественности. Насколько бы детальным она ни считала составленный портрет Лоренса Трейнера, это все больше напоминало деконструкцию. Она скорее не рисовала его, добавляя новые и новые черты, а стирала то неточное и карикатурное, преувеличенное, что искажало реальность. Он был добрым; нет, простите, жестким. Он был беззаветно предан ей; напротив, в нем было нечто в высшей степени эгоистичное. Он был уверен в себе; ох, как она могла принять то, что лежало на поверхности, тогда как в глубине души он был полон сомнений. В самом начале Лоренс был добр, внимателен, что и привело к заблуждениям. Мысленно составленный портрет Лоренса похож на карандашный набросок в ее студии, на котором за последние девять лет появилось много темных размытых пятен после постоянных подчисток. Вероятно, к восьмидесяти пяти годам она придет к выводу, что совершенно не знает, каков Лоренс на самом деле, поскольку вычеркнет все «черты характера», формирующие человека. Возможно, в определенном смысле быть загнанной в тупик есть достижение. Возможно, самый ценный итог — понять не то, как человек, проживший рядом всю жизнь, похож на тебя, а, напротив, как он не похож, и признать — мы, кстати, делаем это крайне редко, — что лежащий на диване человек на самом деле существует.

Ирине нравилось думать о себе как о порядочном человеке. И в свете размышлений об этих областях собственное поведение казалось все более постыдным. Предпочитая считать его «несвойственным ее характеру», все же не могла с полной уверенностью утверждать, что она не тот человек, который позволяет делать то, что в результате делает. Таким образом, проведенный с Рэмси день являлся «свойственным ее характеру». Если уж на то пошло, за исключением случаев заражения таким заболеванием мозга, как болезнь Крейцфельда— Якоба, поступки человека всегда характерны для него. Видение самого себя, по обыкновению, неточное (как правило, более оптимистическое) и отличается от того, что есть на самом деле. И следовательно, Ирина была не «порядочным человеком», а двуличным, предательницей, не способной на верность, чьи слова, высказанные или подразумевающиеся, не значили ничего, человеком, одержимым осквернением всего самого лучшего в жизни и в себе.