"Морская школа выковывает бесстрашие, силу воли и своеобразный задор".
Эти мемуары понравились больше книги Антонова-Овсеенко. Написано очень живо, по-простому и саркастично. Я много раз слышала, что не от хорошей жизни именно матросы первыми начали поддерживать революцию, и до 1917 там вспыхивали стихийные восстания. Здесь автор нас знакомит с подробностями, как именно возникали заговоры и как неуклюже, грязным сапогом царское военное руководство всё растаптывало.
Тот, кто испытывает иллюзии по поводу величия царского флота, наверное, скорее разочаруется от рассказа Дыбенко. Здесь будет не только о суровости командующего состава, но и о пьянстве, бестолковых наказаниях и работах. Да и в целом картина очень недоброжелательная и неприятная.
Начальство заставляло выполнять самые нелепые работы: ежедневно чистить деревянную палубу стеклом, чистить «медяшку» во время дождя, привязав шлюпку, заставляло часами грести на месте. Картер и сидение на хлебе и воде стали частым явлением. Команды кораблей изнемогали под уродливой тяжестью службы. Многие предпочитали попасть в тюрьму.
Ещё не могу не процитировать выдержки из рассказа о матросской кухне:
Кошмарная жизнь матросов ещё более ухудшалась скверной пищей. Суп с крупой и протухшее мясо с червями, которое среди матросов называли «606», были обычным явлением. Пробовали показывать врачу суп с червями, но тот с иронической улыбкой отвечал: «Что ж, черви разве не мясо? Чем больше червей, тем лучше должен быть суп».”
Расскажет Дыбенко о том, что значило для матроса «выйти в город» в свободное время. Я думаю, здесь он слегка преувеличивает, говоря о том, что на улице непременно встретишь какое-нибудь «ваше превосходительство», как он изволил выразиться, замешкаешься в приветствии оного – и в карцер. Ну что ж, помня историю с Треповым и Боголюбовым, может быть, можно поверить, что всё так и было.
Ещё меня привлёк рассказ о крейсере «Память Азова», на котором произошло крупное восстание в 1905 году. Дыбенко рассказывает о впечатлениях о судне, «наказанном» за то, что на нём произошло.
С него сняли георгиевский флат, разоружили, заколотили досками и отшвартовали у стенки.
Вот так, царское правительство, оно ведь обидчивое, а может и суеверное, боится, что судно разнесёт революционную заразу.
Сурово принял нас в свои объятья разжалованный крейсер. Зловещий призрак расправы 1905 года ещё витал над его обитателями-матросами. Здесь возможно было встретить многих из тех, кто расстреливал восставших и кто в награду за это получил георгиевский крест.
По словам Дыбенко, ещё в довоенные годы армия была полностью верна царскому правительству, надежду на её солидарность матросы не питали. Когда же началась война, то все считали, как это часто бывает, что она ненадолго. Вопреки рассказам Родзянко, мемуары которого я прочитала совсем недавно, Дыбенко пишет о том, что рабочие на фронт шли неохотно, что повсюду ходили толки о причинах и пользе войны, упаднические настроения, что, мол, немцы нас быстро разобьют.
Одновременно с расширением военных действий всё больше растут революционные настроения на флоте. Там первыми открыто начали говорить о свержении царизма. Теперь массовых арестов офицерство избегало, боясь побудить к восстаниям ещё большее количество судов. Постепенно и «с суши» доносятся слухи о стачках и забастовках.
Интересны и первые впечатления автора об известии о начавшейся 23 февраля революции:
На мостах и тропинках, ведущих через Неву, усиленные заставы городовых и солдат. В центр города никого не пускают. Спешок к знакомым на Выборгскую. При входе в квартиру — несколько изумленные взоры и возглас: «Революция началась!» — судорожно сжималось сердце при мысли, как хорошо было бы теперь бросить хотя бы один отряд моряков в Петроград. Началось ли восстание во флоте? Ведь никто ничего не знал, кто руководит восстанием.
Дыбенко пишет о стихийности, о том, что обывателю вообще было не понятно, что это за революция и почему буржуа подпевают толпе, как им плохо жилось при царе. Рассказывает он и о Советах, о резком изменении в настроениях и нравах. На лицо видна неразбериха во взглядах, каким путём отныне пойдёт страна.
Где ложь, трудно разобраться. Не прошло еще и месяца, а уже все заговорили на различных языках, и каждый по-своему расценивает революцию. Матрос твердит: «Долой войну! Даёшь землю фабрике!» Его лозунг весьма прост, короток и верен. Но беда одна, что ни собрание или митинг, длиннейшая резолюция. Меньшевики уже выпускают свою, организуют и партию, везде вывесили объявления, приглашают всех записываться в их партию. Условия у них что ни на есть простые, только деньги вноси. И эсеры не отстают от них. /…/В апреле группировки в Совете резко обозначились, стали отчетливо проявляться разницы во взглядах на революцию и интересы отдельных групп. /…/ К меньшевикам примыкали, записывались в их партию почти исключительно офицеры, писаря, батальеры. До поры до времени они в Совете являлись сильнейшей группой, нас это не огорчало.
В целом, можно сказать, что ощущения от происходящего, которые описывает Дыбенко, подтверждаются другими источниками. Он также подтверждает фактическое безвластие Временного правительства, но он описывает только то, о чём знает , а именно положение флота. Унылые попытки Керенского «излечить флот от анархии», даже посещение Балтфлота Колчаком, которое на рядовых матросов действия не возымело. Приказы Керенского проносились как фанера над Парижем, так как без одобрения Центробалта его распоряжения никем не выполнялись. Здесь же я узнала об эпизоде с Колчаком в Севастополе. По рассказу Дыбенко, адмирала потребовали убрать как самого отъявленного контрреволюционера. С него буквально сорвали шапку и выбросили её за борт.
Ещё понравилось описание посещения Керенским Центробалта, как две стороны «договорились»:
С жаром, с дрожью в голосе, с нотками плохо скрываемой злобы красноречиво приветствует и тут же патетически пробирает нас министр. Говорит красно, да не о деле. Вдруг, забыв дисциплину, встает один из членов Центробалта, матрос Ховрин, и заявляет: «Товарищ председатель, я полагаю, что мы собрались не для митингования, а чтобы разрешить ряд практических вопросов. Полагаю, что господину министру следовало бы прямо перейти к делу». Но Керенский уже потерял равновесие, судорожно сжав кулаки, он обрывает свою речь и бросает: «Состав Центробалта придется пересмотреть».
Дыбенко попал в пекло июльских событий, «квартирка» его в «Крестах» находилась по соседству с Антоновым-Овсеенко. Расскажет он и о неведении, о слухах, которые доносились снаружи, об ужасных условиях в тюрьме. Но снаружи борьба продолжалась. Флот быстро большевизировался снова, Керенского по-прежнему там никто не слушал и приказы его игнорировались. Дыбенко здесь в принципе повторяет то, что я читала уже в советской интерпретации о выводах об июльских событиях, о чём писал и Ленин – якобы они открыли глаза массам на готовящуюся военную диктатуру и иллюзии относительно грядущей демократии.
Есть здесь и о Корниловском мятеже, после отражения которого Керенский пытался сделать вид, что он ни при чём, по рассказу Дыбенко, после этого его /Керенского/ «ореол трибуна» померк безнадёжно даже в глазах самых политически безграмотных рабочих.
Пишет Дыбенко и об «Авроре», о приказе от 22 октября уйти в Гельсингфорс, который выполнять не стали. Говоря о последних телодвижениях Керенского перед событиями Октября, он как и Антонов, повторяет рассказ о переодевании.
Подводя итог, могу сказать, что эти мемуары было очень интересно читать. Конечно, нельзя забывать о том, что это нарративный источник и здесь много субъективного, но в целом я не нашла каких-то уж явных противоречий, по крайней мере с картиной, которую представляет советская историография по данному временному эпизоду. Я выписала и процитировала самые яркие моменты, которые мне понравились. Книгу рекомендую, это неплохой рассказ от участника событий.
56 понравилось
