Песнь песней на улице Палермской

– Когда-нибудь в новом тысячелетии ученые докажут, что от разбитой любви можно и умереть.
Как будто мы уже сейчас этого не знаем.

Хотя даме, афганской борзой, всего десять недель от роду, она уже много чего о себе понимает и держится с достоинством.

Имея всего сто тридцать шесть сантиметров росту, он рано понял, что от него никто и ничего не ждёт. И значит, он вполне мог всегда быть самим собой - и не мешал другим оставаться такими, какие они есть на самом деле. Со своим ростом он был самым великим мужчиной из всех, кого она встречала.

Толпа армянских евреев, по всей вероятности, забрела как-то по ошибке в Санкт-Петербург и решила забраться на её фамильное дерево.

Но как нужда заставляет оборванку выучиться прясть, так и толстухе приходится компенсировать отсутствие внешнего обаяния наличием иных добродетелей.

Нет болезни хуже, чем жажда общения. Тут всегда речь идет лишь о временном улучшении.

Печаль бездонна, но даже она вынуждена уступить место жизни среди живых.

Всеблагое равновесие доводит ее до сумасшествия. Нет, лучше уж болтаться между горем горьким и радостью сладкой. Ибо на кардиограмме обязательно есть и глубочайшие низины, и высочайшие пики. В противном случае ты все равно что мертв.

До меня доходит, сколь важен цвет, возникающий между другими цветами.
– Все это и к нам относится, – констатирует Кленё. – Мы ведь тоже меняем цвет в зависимости от компании, в которой оказываемся.
Это верно. Когда я иду куда-нибудь одна, у меня мой собственный цвет. Но стоит мне оказаться рядом с Ольгой, щеки мои покрывает какой-то особый, сообщаемый мне ею румянец. Более того, я даже пытаюсь, если можно так выразиться, подзанять у нее немного изумрудно-зеленого.

Увидев застывшее тело Филиппы, я осознала, что душа живет в дыхании. Пока грудь вздымается, мы еще здесь, на земле. Но потом птичка улетает.