Третья стадия

Что такое полная деперсонализация? Вы мечетесь внутри себя, как в запертой снаружи комнате, при этом вы плохо осознаете, что находитесь в своем теле. Вы не узнаете свое отражение в гладких поверхностях вроде зеркал. А потом вдруг в ванной, в воде вы видите чью-то руку или грудь и вдруг с удивлением понимаете, что эта грудь, или сосок, или пальцы, или ноги – ваши.

Если я не вхожу в зону чьей-либо необходимости, то, значит, меня нет. Так я тогда чувствовала это. Вероятно, я опознавала себя через это совершенное отрицание...

Она чувствовала вкус собственной крови в слюне. Как будто незнакомое хищное животное с мягкими лапами, но острыми когтями набрасывалось на нее, вначале просто сдавливало ее грудь будто бы бережно, потом все сильнее и сильнее и затем медленно раздирало ее нутро.

Кровь уходила из ее тела последовательно и мучительно под непрерывные сокращения матки, унося память о смерти матрицы и утверждая для нее дальнейшую жизнь через незачатие.

он спрашивает меня о моем возрасте, я называю ему свой возраст, и он смотрит на меня и произносит:
– В этом возрасте часто распинают.
Я отвечаю ему, что всегда хотела быть распятой.

Когда он говорит обо всем, чего следует избегать: вещества, алкоголь, – уже не важно, его взгляд становится настолько темным, что, мне кажется, эту темноту можно пить, и она льется на меня, и только в ней я одновременно исчезаю и чувствую тепло, словно возвращаюсь в детство – на самое его раскаленное дно. Раскаленное от сказок и ожидания чудес и такое же раскаленное от страха.

Я ничего не сделал для того, чтобы ты страдала, тебе просто нравится страдать.

И я снова, лежа на кровати, закрываю глаза и заключаю во тьму мир и храню в себе взгляды, кожу и мимику других – всех тех, с кем я была связана последние месяцы, и я наконец исчезаю. Мое зрение становится больше меня самой, оно зачеркивает меня, словно морская волна в преддверии то ли ядерной войны, то ли русской зимы, что для сознания почти всегда одно и то же.

Даже у серийных убийц есть друзья, которые их навещают. Серьезно, даже у них.

И я чувствовала зависть. Постоянно. Ко всем людям, которых я видела и знала, зависть, смешанную со стыдом за себя саму, за невозможность радоваться и улыбаться.

Бывает так, что люди противопоказаны друг другу.

Дает ли нам опыт, который мы не можем избежать и предотвратить, некое новое знание о мире? Наконец, частично близкое к абсолютному.

Часто у меня в сознании возникают Тереза и Томаш из слишком «легкой» книги забытого полудетства, я вспоминаю, как ей хотелось вонзать иголки себе под ногти при мысли о других.
Странно, что у ревности столько механизмов и все они, как один, отвратительно болезненно унизительны.

Страх всегда говорит о том, что все началось или все закончилось.

Твой голос в моих ушах, словно серьги,
Хлопает и сосет, нетопырь, упивающийся кровью.
Сильвия Плат. Лесбос
(Пер. Я. Пробштейна)

Больше ей не о чем просить то высшее или придуманное, вокруг чего возведено здание с золотыми тяжелыми куполами.

В конце концов с Ритой остается только классическая музыка. Ее язык вечный и темный – язык смерти, боли, любви, природы и детства. Черный космический совершенный язык, он был до Риты и будет после нее.

Такое странное чувство, одно из самых пронзительных на свете, слушать, как бьется сердце другого.

Люди расстаются, времена года меняются, но как так может быть, что один человек во сне берет другого за руку, а потом это навсегда исчезает?

ей было хорошо, как бывает страшно и хорошо за секунду до общего наркоза или любви.