Nobody's Fool

– Господи… – с огромным облегчением повторил Питер. – Тебе надо к врачу.
Салли фыркнул;
– Я был уже у двадцати.
Он опустил штанину, но Питер по-прежнему таращился на его колено, точно даже сквозь ткань видел жуткий лиловый отек. Они повернули к “гремлину”.
– И что они сказали?
– Двадцать разных вещей, – ответил Салли

Долой старое, даешь новое. Возможно, это не так уж и глупо, если обращаешься к два-дцатилетним. В двадцать-то лет и Салли был готов отказаться от чего угодно и начать сначала. Но теперь, в шестьдесят, ему уже меньше хотелось выбрасывать то, что можно починить, чтобы оно проработало еще несколько месяцев. Ему хотелось идти впе-ред, а не останавливаться, оборачиваться, оценивать разумность принятых решений и давным-давно намеченных маршрутов.

Порой ему казалось, будто он обладает особым даром перенаправлять на себя злость практически любой женщины.

Трудно сказать, что считать везением, когда речь заходит о людях и их делах. То, что ветер переменился, когда этого не требовалось, можно назвать невезением, но как быть с человеком, подкатившим бочку с керосином к огню, который он сам и развел? И если искра отправила его в вечность, значит ли это, что ему попросту не повезло?

У Клайва-младшего по-прежнему не укладывалось в голове, почему Салли всё ещё жив. Ведь такие, как он, гонят не только на мигающе-желтый, но и на пылающе-красный. А может, в этом и дело. Тот, кто решил вести себя безрассудно, должен придерживаться этого принципа во всём.

А ты как поймешь, что умер? – поинтересовалась она.
– Наверное, если жизнь перестанет смешить меня до колик, – ответил Салли.

Жизнь понемногу налаживалась. Жизнь всегда ухитряется наладиться, даже если кажется, что все пропало.

Если бы в эту минуту его спросили, что его особенно раздражает в женщинах,  он ответил бы: то, как они многозначительно молчат.

Тот, кто решил вести себя безрассудно, должен придерживаться этого принципа во всем.

Прелюбодеяние, как и баскетбол, занятие для молодых.

Фактически они служили опережающими знаками, что совсем близко то, что Салли окрестил “глупой полосой”, когда все, что он делал, оказывалось неправильным, когда каждый неправильный шаг осложнялся следующим, когда даже разумные действия оборачивались идиотизмом, когда и безрассудство, и тщательно продуманные поступки гарантированно приводили к одному и тому же концу – катастрофе.

Он считал, что деньгам его учреждения безопаснее лежать в хранилище, чем в их карманах. Он даже умер в банке, в воскресенье, в своем кожаном кресле, заперев, как обычно, дверь кабинета, точно боялся, что его станут донимать просьбами вечером выходного дня, когда банк на замке.

В душе человека невозможно достичь компромисса.

Жизнь такая, что если будешь стоять стоймя, тебя тут же собьют.

- У тебя разве не бывает такого ощущения?
- Какого?
- Как будто тебя нет.

Боль порою накапливается. И способность вытерпеть её зависит от того, успеешь ли ты отдышаться между приступами.

И глупости есть предел.

Впрочем, кто из людей хозяин своему сердцу?

Некоторые люди ничему не учатся.

Жизнь ничего не дарует безоговорочно, а непременно с условиями, из-за которых ее дары оказываются бесполезными или же вызывают лишь новые желания.