Стоик

— Фрэнк! Ты же знаешь, я не могу уйти от тебя. Это выше моих сил. Это все равно, что душу разорвать пополам. -(Беренис).

— Когда ты кем-нибудь увлечен, ты сама щедрость. -(Беренис).

— Для меня ты — единственный, Фрэнк, другого такого нет на свете. -(Беренис).

Больше всего поразила Беренис библиотека, она оглядывала ее с чувством благоговения, — графы Стэйны собирали книги из поколения в поколение свыше полутора веков, и теперь это было настоящее сокровище.

Он невольно задумался над бренностью человеческого существования. (...). И как же тщетна, как кратковременна борьба, которую ведет человек! Вот он, в 60 лет, снова чуть ли не с юношеским задором вступает в эту борьбу.

Все его мимолетные романы были всегда пронизаны ощущением молодости, веселья, красоты.

Как это почти всегда с ним бывало, его чувственные восторги длились недолго. В самой его крови было нечто такое, отчего он со временем — неизбежно и неожиданно для себя — почему-то терял всякий интерес к предмету недавнего увлечения.

Беренис было тем интереснее сравнивать этих людей, что она видела, какое сильное впечатление произвела она на Стэйна.

Английский аристократ — и Фрэнк Каупервуд, американский финансист, магнат городского железнодорожного транспорта!

Она слишком робка. Ей надо внушить уважение к самой себе, тогда и другие будут ее уважать.

— Ведь он уж не так молод… Но знаете, по-моему, с годами он сделался еще энергичнее и проворней.
— Такой уж это человек, у него всегда будут дела, пока в могилу не ляжет.

- Она не только любит природу, но как-то особенно чувствует ее. Какая-нибудь птичка, цветок, дерево, бабочка могли иной раз растрогать и потрясти ее.

— Ее все решительно интересует и поэтому вполне естественно, что и с ней всем интересно.

Разумеется, это беспощадный делец, но при столкновении различных интересов и при всяких жизненных препятствиях таким, в сущности, и следует быть.

— Мы, американцы, захватили дикую страну и стараемся развивать ее, и приступили мы к этому, в сущности, совсем недавно, тогда как англичане культивируют свой маленький островок вот уже тысячу лет.

— Ты не можешь так просто выкинуть меня вон, выбросить, как какую-то ненужную рухлядь. Это было бы слишком несправедливо! -(Эйлин).

Время! время! Это его безостановочная разрушительная работа. Она стареет, стареет, стареет! И она ничего не может сделать, только огорчаться, потому что она прекрасно знает, как он ненавидит эти страшные признаки старости у женщин.

Ах, это одиночество! Старость! Пустая жизнь, из которой безвозвратно ушло все, что когда-то ее наполняло и красило!

Какая насмешка — этот великолепный дворец, со всеми этими картинными галереями, скульптурами, гобеленами. А Каупервуд, ее муж, так редко заглядывает теперь.

Но ведь что бы ни делала Эйлин, Каупервуд все равно не изменится!

- Меня больше привлекал Нью-Йорк. Великолепный город, деловая столица, настоящее место для человека с деньгами. -(Фрэнк).

— Эйлин - это существо сумасбродное, неуравновешенное; ее поступками управляют только чувства, а не рассудок. (...). Она из той породы женщин, которые хранят вечную привязанность: полюбит — и всю жизнь будет любить одного человека.