Библия ядоносного дерева

Некоторые из них полагают, что станут хозяевами Африки, а кончают тем, что их элегантные европейские костюмы, сшитые на заказ, валяются скомканными в углу, а сами они сходят с ума от зуда из-за паразитов, проникших под кожу. Если бы все было так просто, как они думали сначала, Африка теперь выглядела бы как Америка – разве что пальм побольше. А она такая же, как миллион лет назад. Тогда как африканцы захватили всю Америку, устраивают беспорядки, требуя для себя гражданских прав, а также доминируют в спорте и индустрии популярной музыки.

Я не присутствовала при рождени Руф-Майи, но теперь увидела его, потому что представила каждый шаг ее жизни, разворачивающейся от завершения к началу. Закрытая скобка в конце палиндрома, которым была Руфь-Майя. Ее последний судорожный вдох, такой же жадный, как первый вдох младенца. Последний истошный крик, совсем такой же, как первый, а потом решительный, твердый бросок назад, прочь из этого мира. Крик – и сразу безмолвие, бездыханность с широко открытыми глазами. Посиневшее лицо смялось под давлением сжимающей, почти вплотную приблизившейся не-жизни, которая обычно густеет за краями жизни. Глаза плотно сомкнулись, провалившийся рот онемел. Позвоночник изогнулся, а конечности начали плотнее и плотнее подтягиваться к телу, пока Руфь-Майя не стала казаться неправдоподобно маленькой. Пока мы смотрели, ничего не понимая, она удалялась туда, куда никто из нас не хотел за ней последовать. Руфь-Майя сократилась до такого размера, чтобы проскользнуть через узкий проход между недолговечной здешней материей света и необъятным остальным того, что для всех нас являет долгое ожидание. Остальное время она будет теперь ждать. Ждать так же долго, как ждала до рождения.

Папа считает, что тело - храм. У мамы иногда появляется этот особый голос: она не то чтобы огрызается, но почти. Вот она шьет занавески из платяной ткани, чтобы на нас не глазели в окна, и у нее во рту булавки. Мама вынимает их изо рта и произносит: «Здесь, в Африке, этот храм вынужден каждый день проделывать бог знает какую уйму работы, Натан. Тут им приходится пользоваться собственными телами так, как мы дома пользовались разными вещами, – например, одеждой или садовыми инструментами. Если вы, сэр, протираете ткань своих брюк на коленях, то они вынуждены протирать собственные колени! – Папа сурово смотрит на маму за то, что она ему возражает. – Вот так-то, сэр, мне это представляется. Таковы мои наблюдения. По-моему, их тела просто изнашиваются, как наши вещи".

Sunrise tantalize, evil eyes hypnotize: that is the morning, Congo pink. Any morning, every morning. Blossomy rose-color birdsong air streaked sour with breakfast cookfires. A wide red plank of dirt-the so-called road-flat-out in front of us, continuous in theory from here to somewhere distant. But the way I see it through my Adah eyes it is a flat plank clipped into pieces, rectangles and trapezoids, by the skinny black-line shadows of tall palm trunks. Through Adah eyes, oh the world is a-boggle with colors and shapes competing for a half-brain’s attention. The parade never stops. Into the jangled pieces of road little jungle roosters step from the bush, karkadoodling. They jerk up their feet with cocky roosterness as if they have not yet heard about the two-legged beasts who are going to make slaves of their wives.

Imagine a ruin so strange it must never have happened. First, picture the forest. I want you to be its conscience, the eyes in the trees. The trees are columns of slick, brindled bark like muscular animals overgrownbeyond all reason. Every space is filled with life: delicate, poisonous frogs warpainted like skeletons, clutched in copulation, secreting their precious eggs onto dripping leaves. Vines strangling their own kin in the everlasting wrestle for sunlight. The breathing of monkeys. A glide of snake belly on branch. A singlefile army of ants biting a mammoth tree into uniform grains and hauling it down to the dark for their ravenous queen. And, in reply, a choir of seedlings arching their necks out of rotted tree stumps, sucking life out of death. This forest eats itself and lives forever.