Отзывы о книге In Memory of Memory

Память. Личная, семейная, коллективная. Наверное, для конца ХХ века и начала XXI эта тема актуальна вдвойне: сначала потому, что наконец-то стало можно говорить о прошлом и необходимо было весь этот вековой опыт осмыслить, потом потому, что мир вновь начал бурлить и люди ищут объяснений.

Книга Марии Степановой начинается с памяти семейной. Попытки установить истории своих родственников, разузнать, а иногда и предположить-вообразить что-то о них по скудным записям в архивах или пожелтевшим фотографиям – вот исток. Но нить повествования неизбежно цепляет события более широкие, переходя от частного к всеобщему. Идея прекрасная, но исполнение мне не понравилось. Для семейной саги в этом тексте слишком мало структуры и последовательности, да и вообще сложно назвать это романом в классическом понимании. Для серьезного исследования слишком много пространных отступлений, хотя и есть очень точные и отзывающиеся мысли и выводы. По итогу читать было очень скучно, несмотря на прекрасный язык. "Памяти памяти" – произведение личное именно для автора. Для меня же оказалось чем-то странным, очень синтетическим по своей природе, поэтому не вызвавшим ни сопереживания, ни подлинного интереса.

От этой книги я ожидала чего-то совсем иного – семейной саги, увлекательного романа об истории нашей страны и людях, делавших эту историю. Отчасти это действительно оказалось именно так, но это отнюдь не роман. Это романс, стихи в прозе (неудивительно, ведь Мария Степанова, в первую очередь, поэтесса), это размышления о природе человеческой памяти и «спусковых крючках», на которые она опирается. Старые фото, чужие письма, забытые дневники, писанные кем-то только для собственного пользования – то, что остаётся после ухода родных и близких, то, что дорого было только им, ушедшим – что можно почерпнуть их этих личных, порой интимных документов прошлого? Целую историю, отвечает нам автор.

В данном конкретном случае читателю поведают историю семьи самой писательницы. Что-то она помнит сама, что-то домысливает, что-то так и останется загадкой. Но из разрозненных кусочков чужих судеб складывается огромное полотно, частью которого является и сама она, Мария Степанова.

Очень красивый, хотя и витиеватый язык, однако разрозненность описываемых автором мелочей, фактов, документов, и общая бессюжетность повествования не слишком впечатлили, оттого и оценила я этот труд не слишком высоко. Очень созерцательная вещь, для такой любительницы острых сюжетов и экшна, как я, совсем неподходящая по темпераменту. Но, несомненно, красивая. И по достоинству оцененная критиками и читателями. Просто совсем не моя.

Как сказала сама автор в интервью газете "Коммерсант": "Память (с ее неизбежной субъективностью, погрешностями, аберрациями) неожиданно становится богиней новых времен, широким руслом для нового культа. В каком-то смысле мы сами выбираем то, как именно будем помнить свое, а тем более чужое, прошлое; прошлых столько же, сколько людей, желающих повспоминать. Память не зря противопоставляют истории с ее надеждой на точное знание; и то и другое, похоже, всего лишь способы самоописания, попытки разобраться с собой и своим местом во времени. Но память соблазнительней, горячей, ближе к коже; и главное, наверное, что она обещает — чувство, что в прошлое можно вернуться. Что фотография, бабушкино платье, чудом выживший флакон от духов дадут нам иллюзию непрерывности, преемственности, права на наследство. Это неправда, конечно. Мы не они, они не мы, "никто не придет назад". Интервью Марии Степановой газете "Коммерсант"

Вывод и неожиданный, и банально простой: говоря о прошлом, мы всегда говорим о себе. Мы трактуем произошедшие события исходя из своих знаний и представлений о мире. Конечно, погружаясь в прошлое, мы обогащаемся, но слишком обольщаться этим — страшная ловушка. Парадоксальный вывод: "Помнить нужно, но осторожно."

Мария Степанова задаёт нам новую планку. Она не боится одновременно и чтить предков, собирать по крупицам воспоминания, рыться в архивах ("Я писала книгу почти всю жизнь" — признаётся автор), воссоздавая давно ушедшие образы, и вместе с тем говорить нам: осторожно, нельзя увлекаться прошлым, а тем более трактовать его в угоду новым реалиям. Интересно, что именно женщина автор задала такую важную тему.

Странная вещь: мне нравится писать такие тексты, какие пишет Мария Степанова или Оксана Васякина, но читать их мне не нравится. Разве должно быть не наоборот, что человек стремится писать тексты, какие нравятся ему самому?

Я не смогла, к сожалению, осилить эту книгу, хотя в ней есть и красота, и глубина, и близкая мне тема, но все равно не зашло. Она мне напомнила книги Оксаны Васякиной, которые я тоже не смогла осилить. Немного даже напоминает удивительную работу Умберто Эко - «Баудолино», которую любят все мои знакомые, которые знают, кто такой Эко. Все, кроме меня.

Сначала мне очень понравилась «Памяти памяти», история тети Гали сразу меня заинтересовала, но через три часа аудиокниги и множества дней попыток в целом я отчаялась.

Мне кажется, Мария поднимает важные темы, поднимает очень красиво и ненавязчиво. И мне действительно очень близки те немногие вещи, которые я уловила.

При всем при этом я понимаю, что предпочла какой-нибудь более сухой теоретический материал по вопросам функционировании памяти, преемственности, семье, коллективной памяти. Наверное, я просто не доросла до этой книги.

UPD: коротко об аудиокниге. Возможно, и она частично повинна. Чтица Алиса Хазанова обладает красивым меланхоличным голосом, который очень хорошо сюда подходит, но мне не понравились ее длинные паузы и запинки. Возможно, так было задумано, все-таки книга довольно необычная, атмосферная, и голос должен погружать в воспоминания, но мне все равно это очень мешало. Как-то так(

«…Какой-то отголосок бытия Еще имел я для существованья, Но уж стремилась вся душа моя Стать не душой, но частью мирозданья...» (Н.Заболоцкий, «Сон»).

Несколько лет назад один очень знаменитый и очень старый к тому времени человек подарил мне сразу три своих последних книги, на каждой из которых написал: «… для мышления и размышлений», «… для аффЭктов» и просто «… для тебя и для твоей души». Я очень долго читала «Памяти памяти», пытаясь понять, для чего же она мне. Для размышлений? Наверное. Ведь если не собираешься думать над прочитанным, зачем вообще читать? Для эмоций? Может быть. Хотя книга погрузила меня в какой-то бездонно-безбрежный океан печали – даже не ностальгической (как раз здесь она себя явила во многом как «ностальгия без памяти»), а просто глубокой скорби (села я на берегу Стикса и тихо заплакала…). Ради этого читать точно не стоило, достаточно просто жить. Тогда оставалось только одно – читать лишь для себя самой. Так и читала, адресуя эту не-свою-историю своей душе. Да, романс во всех контекстах его понимания - красивая форма, но во мне звучала… сарабанда.

Впечатлений от прочтения оказалось довольно много, особенно вначале, но даже взятые все вместе они не складывались в отзыв. Написать его значило бы пересказать полкниги, полжизни и в каком-то смысле половину самой себя. Поэтому - просто впечатления.

Пожалуй, самое отчетливое впечатление – стилистическое, эстетическое. Книга написана отличным, можно даже сказать, безупречным языком, наполнена красивыми метафорами, филологической полифонией.

Второе запомнившееся впечатление – вещное. Читая, я все время вспоминала А.Тарковского: «Все меньше тех вещей, среди которых / Я в детстве жил, на свете остается. / Где лампы-«молнии»? Где черный порох? / Где черная вода со дна колодца? / Где “Остров мертвых” в декадентской раме? / Где плюшевые красные диваны?»… Вещный мир описываемых автором времен мне тоже оказался смутно знаком по квартирам бабушек и дедушек, по запечатленной на старых фотографиях обстановке, по ранним детским воспоминаниям, когда старые вещи вроде патефона, горжеток, кружевных перчаток до локтя, примуса, занавесок-ришелье, еще были живыми. И даже теперь, когда из «разговорчивых» они стали «молчащими», жизнь по-новому высвечивается, раскрывается в своих вещных мелочах – в том, как у М. Цветаевой, «кому / Достанется волчий мех, / Кому - разнеживающий плед / И тонкая трость с борзой, / Кому - серебряный мой браслет, / Осыпанный бирюзой».

На третье место я бы поставила впечатление «мотивационное» – личную заинтересованность М. Степановой в том, чтобы реконструировать историю своего рода: не затем, чтобы обнаружить в прошлом какие-то свои рюриковские корни, как это иногда бывает, а с целью что-то понять о самой-себе-сегодняшней, разобраться в собственной жизни и характере, почувствовать себя звеном в тонкой и непрочной временнóй цепочке, связывающей с поколениями людей, участвующих в «строительстве» друг друга как современники определенной эпохи, сверстники конкретных поколений, участники неких событий. Собирая в единое целое жизнь своего рода, М. Степанова решала небезынтересную задачу совмещения личного и исторического времени.

Конечно, есть известная доблесть в том, чтобы почтить память своей семьи, близких людей, проживших, может быть, не самые выдающиеся в мире жизни, но существовавшие в пространстве-времени со всеми своими радостями и горестями, наблюдениями и уроками, неисполненными надеждами и пережитыми мгновениями полноты бытия. Жизнь – неожиданно дарованное уникальное благо, и мне близко желание автора понять, а как же другие, особенно родные и любимые тобой люди распорядились им. Были ли они похожи на тебя? Чувствовали ли то же самое, что и ты? Что считали самым главным? Во что верили? Почему делали то, что делали? Чего хотели? Почему что-то не сбылось и не могло сбыться? Я вполне разделяю стремление через это «биографическое собирательство» прочувствовать в себе не только ток времени, но и осколки (частицы? фрагменты? слои? плоты?) жизни и личности других людей – представителей единого рода, пережив таким образом ощущение общности с ними. Даже самая простая жизнь по-своему интересна и памятна, в ней есть искорки уникальности, самобытности. Любая жизнь под пристальным взглядом пристрастного биографа раскрывает какие-то свои единичные грани, о которых ты, может, и вовсе не задумался бы, если бы не прочитал, что жил на свете кто-то (твоя прабабка или прадед), для кого было важно сделать одно, совершить другое, мечтать о третьем, достичь четвертого…

А вот содержание… оно не всегда пробивалось к моей душе, в какие-то моменты даже казалось чуждым, и не раз я буквально заставляла себя вернуться к чтению – единого дыхания, замирания от восторга не было. Главы и неглавы книги, множество разновременных тем, цитаты из писем и поэтов, описание фотографий и открыток, детских игрушек и «секретиков», прочитанных книг, картин, музейных выставок, путешествий по местам жизни родственников не создали у меня впечатление текста, подчиненного единому порыву, общему внутреннему замыслу. Я восприняла «Памяти памяти», скорее, как название книги М. Л. Гаспарова, – «записи и выписки», или как фрагменты пазла, который я складываю вслед за автором, не зная всей полной собираемой картины, или как биографический квест, в котором события могут быть поняты именно так, как рассказывает автор, а могут и иначе. Но среди авторских фиксаций угасающего шума уходящей повседневности были действительно сильные соло-эпизоды: эссе о Мандельштаме и Зебальде, Р. Голдчейне и Ф. Вудман, о Ш. Саломон и Дж. Корнелле.

И в целом моя душа эту книгу приняла. И даже нашла ответ на вопрос И. Бродского: «Скажи, душа, как выглядела жизнь, / как выглядела с птичьего полета?». А вот так и выглядела.

«…просто в этой книжке желание «интересоваться интересным», как это сформулировала Зинаида Гиппиус, ощущается как всеобщий человеческий импульс…»

«Жанр, в котором сюжетом оказываются мысли автора»

«В результате вышла книга каких, и вправду, раньше по-русски не было.»

А. Норинская «Новая газета»

«…разбор семейного архива, оборачивающийся смотром «способов жизни прошлого в настоящем…» Журнал «Сноб»

«…отличается сочетанием потрясающего языка и бесстрашной мысли…»

«Степанова умеет быть не слишком прозрачной…давление содержания ставит слова под максимальную нагрузку»

«Пока Мария Степанова дробила окаменевшую породу времени на этом берегу, с противоположного прокладывали встречный тоннель, только на ином уровне, и стыковки пока нет…»

«Книга Марии Степановой – спасительная трещина, которую дала наша коллективная амнезия на уровне человеческих глаз». А. Цветаев «Радио свободы»

Кому-то может и легче, но мне однозначно расценить подобные отзывы из критических статей оказалось трудно. Прислушавшись к некоторым откликам (часть из которых в эпиграфе), на первый взгляд одобрительным, все-таки засомневался: если похвалы и прозвучали, то весьма сомнительные. Эти «умеет быть не слишком прозрачной», «дробила породу» и прочее неразборчивое, по-моему, пишут люди, которые или не читали, или читали книжицу, но не очень в ней преуспели. Я в подобного рода критическом материале копаюсь, когда, читаю книгу и долго не могу понять, что за явление. Как видно в этот раз литературная критика мне не помогла. В эту славную, теплую концовку лета, уже затягиваемую легкой осенней грустью, я взялся за чтение этой книги. И вскоре понял, что книжка написана не для другого. Не для меня. Досада…Ну как так? Ну что значит не для меня! Справлюсь, решил я. Чем-то неуловимым притягивала книга. Может просто. Тем, что засветилась во всех номинациях известных российских литературных премиях, может тем, что «романс», может странным обещающим что-то названием (по рекомендации компьютерного текстового редактора – «удалить повторяющееся слово»).

Так, преодолевая скуку и тоску, трудно осиливая страницу за страницей книги, я не бросил ее до самого конца. Каждый раз привлекала мня она своей странностью и авторскими мнениями абсолютно противоположными моим. Эту необычную привлекательность книги я вскоре признал, как надежду обрести в ней что-то важное. Я надеялся нащупать в ней ЯВЛЕНИЕ. Принципиально новое, иное, современное, свежее… В общем как всегда, «надежды юношу питали», в душе «оркестрик маленький» звучал. Мария Степанова своим текстом ведь тоже пела музыкальное сочинение для голоса в сопровождении инструмента, написанное на стихи лирического содержания. В таком пении (все ж-таки романс!) в центре как всегда славное Я. «Я пою в нашем городке, каждый день в сонной тишине…». Увы, наши мелодии вступили в жуткий диссонанс. «40 лет в Банном переулке». Долго думал стоит ли так называть отзыв о книге «Памяти памяти» М. Степановой. Прожить столько времени на одном месте в Москве, ничего не меняя, изредка выезжая в командировки и в отпуск, кто скажет, что тут не особое сознание. Московско-интеллигентские видение, видения…

Читать было скучно, однако я добросовестно перебрал все длиннющие рассуждения, чтобы понять возможно ли такое невероятное событие, что мой вывод, мое мнение хотя бы раз совпадет с авторским. Не буду лукавить где-то к середине фолианта я пару раз в каких-то мелочах согласился со Степановой. Однако в главных логических построениях и выводах о судьбах мирра, культур, вселенной, человека и чего-то там еще согласиться с ней НЕВОЗМОЖНО. Мы настолько разные…Не возможно понять откуда что берется…

Писать отзыв на споре с каждым «высоким выводом» из пустяка невероятно неблагодарное дело. Опровергать трюизмы, выведенные из платитюдов…бессмысленно. Да, Боже, упаси… И то, что «искусство – это хроника роста…» Искусство в самых лучших примерах опишет действительность, чтобы увидеть хоть какие-то проблески смысла, изобразить иллюзию, создать иллюзию действительности Божественной Истины. Иллюзии не возникло, для меня вскоре стало очевидно… Одна история, лишь одна тронула по-настоящему. Это история короткой жизни Леонида Гиммельфарба, Ледика, который погиб в 1942 году в девятнадцать лет под Ленинградом. На фронте Великой Отечественной войны погиб героем. Ледик писал маме письма: «Привет с передовой!», «жив, здоров», «бьем фашистов…». Простые, душевные письма еврейского парнишки-солдата с фронта. Такие письма в сантиметре от смерти! Вот этого нельзя забывать. Когда мама этого мальчика умерла, все что осталось от него на свете – конверт, в котором сложены те трогательные письма и похоронка...

Я не против всего того, что пишется для закрепления памяти… Но как-то не так. Всего на всего мне показалось, что был бы гораздо лучше и правильней если бы книга называлась просто «Памяти…» (без повторяющегося слова). Чтобы была она без этой темной тризны по Памяти, невразумительной «постпамяти» и других никчемных наворотов. Если бы она называлась просто «Памяти…», памяти может быть того же Ледика…

И тогда я предложила себе разделять три вида памяти. Память об утраченном, меланхолическая, безутешная, ведущая точный счет убыткам и потерям. Память о полученном, сытая, послеобеденная, довольная тем, что осталось. Память о небывшем, выращивающая фантомы на месте увиденного, так в русской сказке зарастает лесом чистое поле, когда кинешь туда волшебный гребешок. Лес помогает героям уйти от погони. Фантомная память делает что-то в этом роде для целых сообществ, укрывая их от голой реальности с ее сквозняками.

Эта книга создает память третьего рода, укрывающую читателя от сквозняков реальности. Название очаровало еще весной в лонг-листе Большой книги. И обложка, что ни говорите, а эстетическая составляющая продолжает играть роль, даже когда ты уже переросла возраст, в котором в книге ценят преимущественно картинки и разговоры. Белоснежная фигурка убегающего человечка на белом фоне. Не бежит? Но как же, Вот и одна нога поднята? Ах, это она отбита. Таких фаянсовых пупсиков выпекали в Германии позапрошлого века миллионами и стоила одна фигурка полкопейки. Нет, были и те, что подороже-покрасивее, расписные, глазированные. Был и переходный вариант – покрытый глазурью только спереди (угу, как знаменитая перевязь Портоса). Но такими вот грошовыми, совсем простенькими белячками пересыпали при транспортировке хрупкие предметы. Дополнительный амортизатор, изначально предназначенный быть принесенным в жертву чужой целостности. О чем книга? Знаете, я ужасно боялась очередной семейной саги с ее непременным «судьба семьи в судьбе страны». И не то, чтобы желала, живя в обществе, быть свободной от общества. Хотя, что греха таить – желала бы. Так вот, это не будет семейной сагой, потому что это вообще не художественное произведение. Нон-фикшн. Что не помешало Марии Степановой протащить-таки контрабандой на страницы историю собственной семьи, ну так – хозяин-барин, и не все чужим вкусам трафить. А кроме того, читатель тоже внакладе не останется.

Удивительный, ни на что, прежде виденное не похожий рассказ, где главной героиней выступает память: средства сохранения и триггеры, запускающие механизмы запоминания-вспоминания, главным образом фотографии, тексты, предметы обихода. Интересно, что автор вполовину столько внимания не уделяет звукам и запахам, хотя, кажется, все знают, как обрушиваются воспоминания определенного периода, стоит услышать незатейливый шлягер, бывший популярным в то время. Что до обонятельных ощущений, они просто с головой погружают тебя в обстоятельства места-времени, при которых довелось почувствовать запах. Просто у каждого свой основной способ взаимодействия с миром и Степанова, скорее всего не аудиал, но визуал-кинестетик.

И потому в ее рассказе будет много фотографий, картин, писем, вещей, чья выпуклая фактура и тактильность позволит прикоснуться к миру в его сущностной предметной ипостаси. Будут размышления о том. как век селфи, соцсетей и видеоблогов обесценил и обезличил человеческое изображение, превратил портрет персоны в портрет момента времени. Десакрализовал. Не в том смысле, что раньше, в пору черно-белых фотографий и парадных парсун маслом, трава была зеленее, а солнце светило ярче, но в том, что такова структура текущего момента, и она радикальным образом отличается от структуры мириадов предыдущих. И с этим нужно учиться жить по-новому, заново создавая себе маяки и ориентиры.

Острую до болезненности потребность в сохранении памяти можно объяснить и тем, что автор является носителем ментальности, от веку хранившей память о богоизбранности, былом и грядущем величии, верность заветам и – давайте будем называть вещи своими именами – тысячелетиями естественного отбора превратившей себя в самую интеллектуально-продвинутую часть человечества. Фух, неуклюжая получилась конструкция, но с национальным вопросом всегда так, ступая на тонкий лед, нужно очень тщательно подбирать слова, а они не любят, когда их лишают возможности вольно струиться, обретают в отместку посконно-заскорузлый вид. Кстати о словах, эссеистика Марии Степановой безупречна в смысле чувства языка, всякое слово в непростых конструкциях, посредством которых она доносит до читателя свои непростые мысли, находится на идеально подходящем ему месте.

И, поскольку о еврействе сказано, можно без опасений переходить к разговору о героях, коими, вы уже догадались, будут наследники семени Израилева. Далеко не такие беспринципные и предприимчивые. какими их рисует коллективное бессознательное. Не всегда склонные бережно хранить воспоминания (глава "Мандельштам отбрасывает, Зебальд собирает"). И очень часто действующие вопреки инстинкту самосохранения. Беру на заметку почитать "Шум времени" (оба, мандельштамовский и барнсов уже наконец). Очаровываюсь и немного напугана странными призрачными фотографиями Франчески Вудман. Без энтузиазма разглядываю гуаши Шарлотты Саломон.

Немного влюблена в милого Лёдика, вглядываюсь в немузейный музей "секретиков" Джозефа Корнелла. Разыскиваю в интернете фотографию Марии Степановой, такой неожиданно юной (ждала солидной тетеньки). И думаю, что хороших книг в моей жизни на одну прибыло.

Наверное, я слишком многого ждала от этой книги. У каждого из нас есть семейные истории. Я думала: наверняка, и автор расскажет нам свои. Тем более, книга получила множество премий и несколько лет назад буквально " гремела". ХХ век очень драматичный, но ведь судьбы у людей разные. Романс? Отлично! Да, язык очень поэтичен. Но назвать этот текст поэмой я бы не смогла. О чем? Да ни о чем! Люди на фотографиях, обрывки слов, и слова о памяти - как речитатив. Я пыталась дать этой книге несколько шансов, но увы... Не смогла. Честно - очень жаль.

Логика свежеобразовавшихся, бодрых и людоедских политических систем требовала обновления, радикальной смены парадигм, разрушения и триумфального строительства на развалинах. Одновременно с этим логика авангарда искала полной перезагрузки, изменения лица вещей, новых понятий, размещенных на голом месте, где были когда-то старые.

20-й век перепахал человеческое сообщество с такой трагической силой, что корни оторвались, связи утрачены, предки и потомки потерялись на просторах разных стран. Пострадали в большей или меньшей степени все народы. Но самые тяжелые последствия выпали на долю двух сообществ: тех народов, что жили на территории Российской империи и ,после, Советского Союза, и евреи. Именно их связи с прошлым разрушены сильнее всего. Именно их разметало по миру так. что не восстановить. В семьях, слившихся воедино в Марии Степановой, как в зеркале отражается этот 20-й век. Ее дед по линии отца, Николай Степанов, человек, принявший идею переустройства мира и ставший "лишним" человеком в этом мире. Или Сарра Гинзбург, воодушевленная революционной романтикой, а после отступившая в глубокую тень. И вот история семьи, логическая цепочка из предков и потомков разорвана и разделена на до и после. История еврейства также разорвана на до и после. В иудейской традиции убийство человека является самым тяжким преступлением не только потому, что убийца отбирает жизнь, которую давал не он, но и потому что убивая одного человека он убивает целый мир. Не только шесть миллионов евреев погибло в Холокосте, но и мир был уничтожен руками нацистов. Автор перебирает одно за другим самые яркие свидетельства Катастрофы. Отныне и навсегда в общей картине человечества зияют огромные дыры, которые никогда не будут заполнены. Это как раз тот случай, когда время не лечит. То мастерское владение словом, с которым написана книга, особенно усиливает горечь утрат.

Книга о путешествии к своим корням, исследование природы запоминания и вытеснения из памяти, гладкий нарратив о жизни и смерти через творчество и обычный труд через сохранение важных вещей, хранящих принадлежность к когдатошним хозяевам.

Степанова написала очень нежную, грустную и близкую к телу (к духу?) книгу, удивительным образом пробралась мимо редакторов – ни единой сноски нет, есть авторские слова, намеренно оставленные такими, как были написаны. В результате книга вышла настолько авторской, настолько живой и говорящей, что складывается впечатление реального присутствия автора, сама Мария ведёт со мной диалог. (Вообще явно были редакторы, так что мое им уважение – столь деликатно поработать с текстом – браво.)

Мой дедушка был чуть ли не шестнадцатым ребенком в семье, и однажды я пыталась со слов бабушки зафиксировать неловкими черточками всех его братьев и сестер. На пятом альбомном листе я сломалась, но желание влезть в секреты памяти и восстановить обязательно каждого в его правах на существование (и взаимоотношения с другими членами семьи, для этого было несколько типов чёрточек!) осталось. Периодически я со вспыхивающим интересом заново перебираю старые чёрно-белые фотокарточки, где по именам знаю только парочку всего людей, но почему-то для меня это действие все так же важно, как и когда-то проставить черту.

Степанова пишет о подобном вытягивании имён, дат и судеб, о составлении семейной истории, о поиске семейных ценностей. Перемежает главы о своей семье рассказами о необычных людях, создававших некую часть культуры.

Я уже рассказывала о "Жизни? или Театре?" Шарлотты Саломон, но это лишь одна из частей, там будет ещё о художнике, создававшем коробки-секретики, об архитекторе, будут регулярные отсылки к текстам Зебальда, когда все рифмует все, вкрапления о Хармсе, Мандельштаме, Ахматовой: и часто все это так легко и будто по ходу, что нет чувства перенасыщения, но радость от разговора с глубоким и знающим собеседником.

Почему так важно собирать историю своей семьи по крупицам? Почему кажется, что если вглядишься сильнее в потёртые фотографии, то точно найдешь какую-нибудь невероятную сейчас семейную тайну? Люди на фото смотрят серьезно или с течением времени начинают уже улыбаться, но их тайны остаются с ними. Может, и не было ничего. Память – штука избирательная.

А книга Марии Степановой очень хорошая, горячо рекомендую ее тем, кому важно подумать о семье, корнях, о сохранении и передаче внутрисемейного знания дальше – сквозь годы; тем, кто ценит негромкие размышления.

Это, видимо, и было одной из главных задач нарисованного текста и разговаривающих рисунков: отказ от способности судить. Любая точка зрения здесь понимается как внешняя; все, что происходит, не имеет мотивировок и объяснений и встречается ледяным ехидством наблюдателя. Если Шарлотта действительно приписывала своей работе магические функции, она не ошибалась; ей удалось запереть комнату с прошлым, так что до сих пор слышно, как оно ворочается там и бьется об стены.