Кому это нужно — знать заднюю часть сидения!
Если бы у вас вдруг появилась возможность спросить у Линочки-из-прошлого: "А что такое Серебряный век?" — эта эксцентричная барышня со всем присущим ей юношеским максимализмом ответила бы: "Время, когда поэтов развелось как нерезанных собак. Они писали одно и то же (стихи, бе), но подразделялись на кучу направлений, дабы школьникам век спустя было не скучно это учить. Были среди них Блок (кучерявый), Ахматова (замужем, но фамилия не мужа), Гумилев(её муж, прикольная же фамилия, еще сына можно назвать Лев ГумиЛев... а, кхм, да), Цветаева(смешное каре), Гиппиус(та ещё змеища)..." и т.д. в подобной же манере. Линочка-из-прошлого была не столько даже невежественна, сколько абсолютно равнодушна — и к стихам вообще (я несу этот крест до сих пор), и уж тем более к их авторам, которым какого-то лешего захотелось марать бумагу в одно и то же время.
"А кто такой Чуковский?" К моменту покупки этой книги я и понятия не имела ни о том, когда он жил, ни о том, что писал. Автор "Мойдодыра" и "Крокодила"? Ха! Его "Доктор Айболит" был первой книгой после Букваря, которую я съела (будучи совсем мелкой я предпочитала натурально поглощать знания) — и, видимо, после этого вообще перестала воспринимать "Чуковский" как имя собственное; все, что вышло из-под его пера, я приписывала Маршаку и не имела по этому поводу никаких проблем.
Но я слишком люблю дневниковый жанр — "Герой нашего времени", "Цена Свободы".. Вовремя вспомнилась France и её искреннее восхищение книгой Ирины Одоевцевой "На берегах Невы". Я ходила вокруг неё как волк вокруг отары: "и хочется, и колется" — там же про поэтов, ну на кой леший они мне сдались? Но руки чесались, голова была горячая, и я схватила стоящего рядом Чуковского — меня не смутила ни аннотация, прямо указывающая на Серебряный век, ни "1901—1921", тоже, собственно, вполне говорящее..
А теперь, после прочтения, такой подход меня даже несколько обижает. Дневники Чуковского это не просто "взгляд на знаменитых соотечественников", это жизнь! Его, Корнея Ивановича, жизнь; непростая, но безумно интересная. Родился и вырос в царской России, застал её слом, пережил становление нового государства... И стал для меня связующей нитью между всеми этими мирами; мне всегда казалось, что они не пересекаются, не могут пересечься. Толстой есть прошлое, Маяковский — герой "времени перемен", Горький — певчая птичка довоенной стабильности. А они существовали почти одновременно! Сказали бы вы это Линочке-из-прошлого, и она покрутила бы пальцем у виска...
Интересно сравнить дневники Чуковского и "Окаянные дни" Бунина: в последних — столько яда, горечи, боли; это все ещё мастерски, правдиво, точно — я смеялась временами как безумная, когда забывала, что это остроты не по вымышленным, а по реальным и печальным поводам. Бунин оплакивает сломанное, Чуковский — строит новое, ему некогда предаваться ностальгии. Другой подход к жизни, "серая мораль", и абсолютно нормальна ситуация, когда:
Последнее время я повадился к Федорову – люблю его. Вот нет у него ни одной черты положительной – он и трус, и бахвал, и фразер, и за грош продаст тебя, а люблю я его – и все.
7 февраля 1905
и:
Сейчас мне вспомнился Арцыбашев: какой он хороший человек. Я ругал его дьявольски в статьях. Он в последний раз, когда я был у него в «Пале-Рояле», так хорошо и просто отнесся к этому.
11 сентября 1908
и даже:
Хочу писать о Короленке. Что меня в нем раздражает – его уравновешенность. Он все понимает. Он духовный кадет. Иначе он был бы гений.
28 мая 1908
ну и мое любимое:
Узнал о смерти Зиновьевой-Аннибал. Огорчился очень. Она была хорошая, нелепая, верблюдообразная женщина.
21 октября 1907
И это восхитительно! Чуковский был тонким наблюдателем, всегда докапывался до сути вещей и явлений. Как сказал о нем Леонид Андреев:
— Вот вы, К. И., видите в людях то, чего не видит никто. Все видят стулья снаружи, а вы берете каждый стул и рассматриваете ту, заднюю часть сидения, и показываете всем — вот какая это часть! Но кому это нужно — знать заднюю часть сидения!
А это очень полезное качество для литературного критика и редактора. Вообще, много ли кто знает о том, что Чуковский писал не только детям и про детей? Для меня это снова миры, которые не пересекаются. И тем приятнее было узнавать об этом; масштаб личности Корнея Ивановича поражал с каждой страницей.
При том, что написаны дневники были ни много ни мало 100 лет назад, они читаются как очень современное произведение. Потому что вопросы в них затрагиваются вечные.
Любовь:
Видеть тебя издали, не протянуть тебе руки, не оглянуться, оставаться в полнейшем неведении о твоих желаниях, планах, мыслях, — Маша, ну что это ты делаешь!
Война:
Это я снял ради курьеза — одно из тысячи объявлений лондонской прессы, будто Порт-Артур пал. Это помечено 27 августа. Интересно узнать, сколько раз еще будут появляться точно такие же объявления. Этот мальчик, которого я снял, — всегда надрывал мне сердце. Он всегда кричит о русских неудачах таким радостным голосом, что становится жутко.
Выживание в условиях дефицита:
— Корней Ив., вы не знаете, что делать, если у теленка собачий хвост?
Неудовлетворенность собой:
Теперь я не верю в свою способность даже Чулкова опровергнуть и только притворяюсь, что у меня есть мнение, а какие у меня мнения?
А также работа, свобода, друзья, коллеги и много чего ещё. Чуковский пишет о книгах — читал он постоянно, и, живи К. И. в наше время, определенно вырвался бы в топы LiveLib'а.
И его мысли прекрасны и без упоминания Имен и Фамилий. Меня поразило, что в цитатах к другим изданиям дневника нет ни одной, что не относилась бы к Блоку, Горькому, Толстому и др. Возможно, потому, что раньше дневники публиковались не полностью, лишь избранными моментами — и очень зря. Поэтому я взяла на себя смелость восполнить этот пробел (прошу прощения за бомбардировку цитатами, но они правда хороши). Видели бы вы мою книгу! Я исписала 2 маркера, подчеркивая понравившиеся моменты. Обычно я никогда не рисую в книгах, но тут пришла к выводу, что либо галерея в телефоне распухнет от фото-цитат, либо книжка расклеится и лопнет от количества закладок; пришлось приспосабливаться.
Читать Чуковского интересно и с позиции "Как же знакомо, у меня тоже так было!". Вот, например, Корней Иванович переходит на английский на пару абзацев, а потом сдается:
I am still trying to think in English because I was in the company of Americans since 7 o'clock. <...> And Mistress Farwell — остроумная, пожилая...
И вспоминаешь, как в душе давал интервью сам себе, а потом спотыкался об какое-нибудь "выпендриваюсь", и все, приходится giving up и продолжать на русском.
Или вот он рассказывает:
Был вчера у американки Mrs. Farewell <...> — и вряд ли она подозревала, что я больше всего стремился говорить с нею for practice.
и вспоминаешь, как не отправлял в бан многочисленных арабов и турок с определенными намерениями, пока общение представляло хоть какой-то практический интерес! Однажды мне почти купили билеты в Египет...
А еще он работал на двух работах, испытывал нехватку денег, ленился, любил, страдал.. Он настоящий, живой человек, и всех остальных вокруг себя видит как людей — со своими пороками и талантами, вне зависимости от должности и положения.
Чувствуется, что эти тексты никогда не были предназначены для печати: они очень честные, рефлексирующие. В них К. И. проживал то, что не мог исправить, например:
Только что побил свою больную маму. Сволочь я такая. Сильно побил. Она стала звать дворничиху. Стучала, рвала окно. Я держал ее, что есть силы. «Смейся, смейся! – говорит она. – И над чем ты смеешься?» А у меня слезы на глазах. «Я этого и не заслуживаю, – я дура, ты умный, а кто ж уму тебя научил?» – Черт возьми, какая я дрянь.
10 марта 1901
Написал я Маше письмо – очень грубое, резкое, и теперь мне ужасно жаль. Только что просматривал письма, которые мне она писала за эти полгода, – и плакал, плакал над ящиком комода.
31 августа 1904
Дневник помогал забыть боль:
Так болит, что не могу писать. Качаюсь туловищем вправо и влево, чтобы утишить страдания. Теперь около 7-ми часов. Мимо уже дребезжат повозки с углем — и мне кажется, что, если б они перестали дребезжать, боль прекратилась бы. Они перестали, и мне кажется, что зуб мой болит именно оттого, что они перестали.
Ночь на 22 августа 1904
Дневник был спутником бессонницы:
Ночь. Не сплю четвертую ночь. Не понимаю, как мне удается это вынести. Меня можно показывать за деньги: человек, который не спит четыре ночи и все еще не зарезался.
Пасха. 1919
Дневник служил выражению чувств, которые нельзя или некому высказать:
О, если бы мне дали месяц — хоть раз за всю мою жизнь — просто сесть и написать то, что мне дорого, то что я думаю!
20 марта 1920
И все это делает незнакомого человека, жившего век назад, осязаемо близким; эти тексты искренни, написанные в моменте, они избавлены от искажений, от оценивающего взгляда "себя-из-будущего", и они полны чувств. Эмоции Чуковского, например, когда он узнал о смерти Блока, настолько оглушающе сильны, что я заплакала, переживая горечь потери вместе с ним — хотя до прочтения, повторюсь, мне было все равно на этих людей.
А как хорош юмор Чуковского! Дневники, как мне кажется, наполовину состоят из анекдотов. Мой любимый — про житье К.И. в деревне и устройство дома писателей:
Замечательно оригинальна помощь, которую оказывает мне Ухарский. <...> Он обещал с четверга выслать мне телегу и лошадь. Я был так наивен, что сегодня прошел в конюшню, нет ли там лошадки Ухарского. Конечно, ее не было, и кто знает, был ли бы я в городе, если бы поп не дал мне свою тележку, а захожий мужик — свой хомут.
<...>
Спрашиваю сегодня плотника: ну, что вы делали?
— Починял тележку.
— Чью?
— Для колонии.
— У колонии нет тележки.
— Мне дал Ухарский.
Понемногу выясняю, что Ухарский сломал чью-то тележку и, оторвав нашего плотника от работы, дал ему починить эту тележку, якобы для колонии.
Июль 1920
Во время чтения я постоянно ощущала внутреннюю схожесть, легко могла понять мысли и мотивы К. И., и безумно обрадовалась, узнав, что мы родились с разницей всего в пару дней. День рождения Чуковского — 31 марта, но из-за ошибки при переходе на новый стиль сам К.И. часто писал: "1 апреля. Моё рожденье". И я так преисполнилась этим фактом — та же самая я, которая лет в 8 узнав, что делю свой день с Гансом Христианом Андерсеном — оцените уровень эгоизма — психовала на великого сказочника так, будто он в чем-то виноват и может это как-то изменить. Собственно, я родилась ровно 50 лет и 1 день спустя своего дедушки и делю этот день с младшим братом отца — столько событий на таком маленьком промежутке времени, что мысль "ещё и Андерсен" меня поразила и доконала. Но с Чуковским не так: ощущения сродни перерождению, словно колесо Сансары сделало оборот...
Несмотря на то, что я являюсь обладательницей книги в мягкой обложке — по умолчанию бюджетной и простой — на её качество нет ни единой жалобы. Бумага хоть и газетная, но выдержала маркеры (2 разных!) без просвечивания; клеевой переплет не развалился, хотя из-за 600-страничного объема и постоянного листания туда-сюда вполне себе мог. (Возможно, позже я соблазнюсь на аналогичное издание, но в серии Big Book, исключительно ради заботы о потомках).
Из упомянутых 600 страниц сотня посвящена комментариям — в них даются пояснения о том, о какой книге или статье, о каких известных современникам событиях ведет речь К. И. (это также помогло составителю сборника, внучке писателя, систематизировать разрозненные листы дневников тех лет). Указатель имен также безумно полезная штука — в особенности для тех, кто, как и я, знает историю СССР в тех пределах, что нужны для сдачи ЕГЭ. За всем этим — огромная работа, и получившийся результат восхищает.
Наверное, лучше и одновременно короче всего обобщил содержание дневников DmitryEmets в своей рецензии; я сильно смеялась с того, насколько же это отражает саму суть Чуковского. Ну а я одновременно влюбилась — и словно посмотрела в зеркало. Спасибо за честность, Корней Иванович.
59 понравилось
