Волхв

Уезжаешь и думаешь, что за это время люди изменятся, а они все те же.

Я не трачу время на то, чтобы проповедовать глухим.

Если кто-нибудь вообще, то именно ты.

Людям, чей жизненный путь сходен с нашим, трудно не доверять.

– Видно, я не умею любить по-настоящему. Любовь – это не только секс. А меня все остальное почему-то мало волнует.
– Милый юноша, да вы неудачник. Разочарованный, мрачный.
“I suppose I don’t know what love is, really. If it isn’t all sex. And I don’t even really care a damn any more, anyway.”
“My dear young man, you are a disaster. So defeated. So pessimistic.”

Они говорили о чем угодно, кроме того, что думали и чувствовали на самом деле. Ни один не проявил широты взглядов, душевности, непосредственности; и беседа все сильнее отдавала мелодрамой.

Безликая пестрота, как в платной читалке.

Алисон молча подняла бокал. Доверчивые серые глаза – оазис невинности на продажном лице, словно остервенилась она под давлением обстоятельств, а не по душевной склонности. Остервенилась и научилась рассчитывать только на себя, но при этом выглядеть беззащитной. И ее выговор, уже не австралийский, но еще не английский, звучал то в нос, с оттенком хриплой горечи, то с неожиданной солоноватой ясностью. Загадка, живой оксюморон.

В день моего отъезда лил дождь. Но я был полон радостного нетерпения – такое чувство, словно у тебя отрастают крылья. Я не знал, куда отправлюсь, но знал, что буду искать. Чужую землю, чужих людей, чужой язык; и хотя тогда я не мог облечь это в слова – чужую тайну.

Расчетливая откровенность - не чета простодушной искренности.

День за днем небытие заполняло меня; не знакомое одиночество человека, у которого нет ни друзей, ни любимой, а именно небытие, духовная робинзонада, почти осязаемая, как раковая опухоль или туберкулезная каверна.

Красота и благо — не одно и то же на севере, но не в Греции. Здесь между телом и телом — лишь солнечный свет.

- Не стыдно вам ночевать у предателя родины?

• Род человеческий вы не предали.
• Род человеческий - ерунда. Главное - не изменить самому себе.
• Но ведь Гитлер, к примеру, тоже себе не изменял.
• Верно. Не изменял. Но миллионы немцев себе изменили. Вот в чем трагедия.

Есть слова, произносить которые слишком жестоко.

Разобщает не война. Она наоборот, как известно, сплачивает. Но поле боя – совсем иное дело. Ибо здесь перед тобой появляется истинный враг – смерть.

Все идеальные республики - идеальная ахинея.

Греция — как зеркало. Она сперва мучит вас. А потом вы привыкаете.