Цитаты из книги Слабак

Время ничего не лечит, но лишь разрушает то, что построено раньше. Оно раскачивает несущие балки и гноит их. Оно сгибает гвозди. Гравитация берёт своё, разбирая всё на кусочки. А когда это происходит, то остаётся одна лишь память.

Каждая из них уникальна, как любовь. Твоя не будет похоже на нашу. И станет только твоей. Может быть,  снежинки стоило назвать «кристаллами любви»

— А что же ты натворил? — спросил он. — Не назвал «сэром» мистера Макэнери, — отозвался я. — И это всё? — удивился отец. — Да, всё. — Что же это за школа? Исправительная? Джина, это ты выбрала такое место? На кого там учат? На старшего официанта? — спросил отец, слегка улыбаясь, как будто его такая перспектива не слишком огорчала. Ведь он сыграл такую же роль в выборе Академии Адамса, как и она.

"Ничего не решать - тоже решение". Он произносил это бесчисленное количество раз, хотя эти слова никогда и не укладывались у меня в голове. Просто не мог понять, что именно решается отсутствием решения. А может быть, в этом и заключался смысл? Ничего не решается - и ты навсегда остаёшься в том же паршивом положении, в котором находился всегда.

Отец больше не выглядел божественным, он стал простым человеком, совершившим свою долю ошибок. Одни из них достались ему по наследству, а другие он допустил сам. Я почувствовал к нему такое сочувствие, какого никогда не испытывал раньше.

Папа, если бы я страдал от боли, то понял бы твоё стремление показать меня врачу. Но я не испытывал никакой физической боли. Ты сам придумал странный диагноз. Потому что пытаешься исправить и улучшить меня с тех самых пор, как мне исполнилось одиннадцать. Думаю, тебе следует уже остановиться.

— Мужчина винит себя, если всё пошло не так. И говорит своей даме, что она замечательная. А так это или нет — на самом деле неважно. Просто говорит, что во всём его вина, а не её. Но не молчит так упорно.

Я проводил много дней за автоматами, потому что почти сразу стало ясно, что роман написать не смогу. Вместо этого я читал Пруста. И бесконечно гулял по городу, где вместо рок-н-ролла слушал по ночам классическую музыку на кассетном плеере, чтобы отгородиться от неудачных литературных потуг и погрузиться в сон. Год прошёл будто в благостном тумане, и единственный вывод, который я смог сделать, — у меня нет никакого писательского таланта

Я уселся обратно на сиденье, не зная, принимаю ли худшее решение в своей жизни или просто продолжаю совершать старые ошибки, уже сделанные другими за меня.

Я рассчитал, что экспансивность поможет сократить количество психологических ударов, которые я, скорее всего, получу.

Но в тот момент сама возможность сидеть в пальто в нашей гостиной показалось мне крайне важным делом, как будто это была неотъемлемая часть личной независимости. Мне почти исполнилось шестнадцать, и я совершил так много «взрослых» поступков, о которых даже не мог рассказать матери. Поэтому пальто, не снятое в помещении, служило определённым символом моей зрелости.

Паутина отцовских идей и ожиданий плотно облепила моё тело.

Истории Ибенге выглядели настолько диковинными, что трудно было поверить в них. И всё же они содержали слишком много правдивых деталей, чтобы выглядеть откровенной ложью.

Перемены во мне были не видны, но стали перманентными.

Папин абсурдный юмор казался приятным и родным, он был такой же частью дома, как шторы или ковёр.

Они делали то, что в моём представлении делают все нормальные родители. Всё-таки мы проявляли взаимное уважение друг к другу. И при этом не нарушались никакие личные границы.

Мать говорила по-французски довольно хорошо благодаря специализированному словарю из своих рецептов.

Помню, когда мы учились в колледже, парни из Йельского университета были выше всех похвал. Мы всегда знали, что они смотрят на нас, но мы никогда не могли уличить их в этом. Вот каким должен быть мужчина, а не каким-то плотоядно пялящимся неандертальцем.