Подарок от Гумбольдта

Одни люди благодарны за то, что имеют таланты, и пользуются ими до конца. Другие не подозревают об их существовании и думают, как бы избавиться от своих недостатков.

"Не могу передать, как мне близко утверждение Мейстера Экхарта относительно вечной молодости души. От самого начала до самого конца она остаётся одной и той же, говорит он. У души нет возраста, она неподвластна времени. Увы, остальное в нас не так постоянно".

Посредством музыки люди утверждают: вопрос, на который невозможно ответить логически, поддается решению в другой форме. Сами по себе звуки не несут определенного значения, однако чем гармоничнее, чем величественнее музыка, тем большим содержанием они наполняются и говорят о причинных связях бытия и предназначении человека.

Странная все-таки вещь жизнь. Чем сильнее сопротивляешься ей, тем больнее она бьет. Чем больше разум противится странностям, тем чаще рождает чудовищ.

"Вас мучают мрачные мысли, вы глубоко переживаете что-то, сгораете от желания сделать то-то и то-то? В таком случае нет ничего лучше, как попотеть на дорожных работах".

Много толку от твоего Дурнвальда! Он же профессор из профессоров. Живые люди не интересуют его. Всё-то он читал, всё-то слышал. Разговаривать с ним — всё равно что играть в пинг-понг с чемпионом Китая.

Знаешь, когда у меня выпадал зуб, она бросала его за печку и просила мышку-норушку принести другой, здоровый. Видишь, каких зубов понанесли эти поганки.

Слышали? Ситрину дали Пулитцеровскую премию за книгу об Уилсоне и Тьюмэлти. Но чего он стоит, этот Пулитцер? Премия для мелкой птицы, для неоперившихся птенцов. Игрушечная награда, придуманная тупицами и мошенниками. Тебе её выдадут, и ты станешь ходящей пулитцеровской рекламой. Даже некрологи отдают рекламой: "Скончался лауреат Пулитцеровской премии..."

Мне вспомнилась просьба Джулиуса привезти ему морской пейзаж – «чтобы одна вода, и больше ничего». Времени у меня было вдоволь, и я долго бродил по антикварным лавкам, галереям и выставкам. Однако в безбрежных зеленовато-синих далях, в этих волнах с пеной и брызгами, в солнечном свете и во мгле, в штормах и штилях непременно виднелась скала, или парус, или пароходная труба. Художники почему-то не писали стихию как таковую, словно боясь безлюдья и безразличия океана.