Стеклянный страж

Как только человека перестает радовать живое, он становится мертвым.

Даже страсти не всегда и не у всех. У некоторых голое приобретательство. «Моя любимая машинка», «мои любимые домашние брючки», «моя любимая книга», «моя любимая музыка», «мой любимый муж» – все вроде как «любимое», но все в общем ряду, через запятую. «Любимый» запросто можно заменить на «собственный» безо всякой потери смысла

Ум – это так, комнатка над сердцем, где хранятся всякие лопаты. С одной стороны, нужная комнатка, а с другой – жить там все равно не будешь.

Есть эгоисты ситуативные, которые хотя бы пытаются с собой бороться. Бывают эгоисты торгующиеся, любящие честный паритет (ты мне – я тебе). И, наконец, существуют эгоисты до такой степени, что вообще не понимают своего эгоизма. Они привыкли, что солнце светит для них, и реки текут для них, и ветер дует для них. Человек, заражённый таким вирусом, всегда считает, что все ему всем обязаны, он же не обязан никому и ничем.

«Так вышло» — из этой фразы получился бы отличный эпиграф к любой человеческой жизни.

Скажи трем разным людям:"Я не могу пойти в кино!". Первый услышит, что ты не хочешь пойти именно с ним и с горя наглотается канцелярских скрепок. Другой решит, что у тебя болит голова и ты готовишься к экзамену. И лишь третий верно угадает, что кино для тебя слишком интеллектуально, и отведет тебя на футбол.
— Ирка

"Ненавижу этих истеричек!" - классическая фраза всех истеричек.

Счастье как шоколад. Надо есть его вместе, а то и шоколада перехочется, и зубы станут того цвета, когда улыбнешься только маме и зубному врачу.

Дурные мысли как мелкий паучок. Оплетают постепенно. Ползают по ногам, ползают, тянут тонкую паутинку – ты хихикаешь, считая, что всегда можешь ее порвать. А потом делаешь шаг и почему-то понимаешь, что ткнулся носом в пол. И между двумя людьми этот паучок всегда бегать начинает. Оплетает паутинкой ерундовых обидок, трещинок, недомолвок, сердиток. А затем дерг за паутинку, вы столкнулись лбами, а паучок дальше бегает.

Устал я от себя. Желания больные часто приходят – мерзости всякие, точно и не мои. То столкнуть кого-то, то задушить, то украсть, а иногда бывает, такая пошлая гадость втиснется, глаз не поднимешь… Хоть в психушку топай сдавайся!

Надо быть болваном, чтобы обижаться на тех, кто тебя бьет. Обижаться следует на тех, кто позволяет тебе зазнаваться.

Когда мы завышаем себе планку, мы обязаны потом ее поддерживать. Если нет – планка упадет и проломит тебе голову…

С ней порой так бывало. Слова вырывались раньше, чем она успевала взвесить: говорить или нет.

Он предал Даф! Предал даже не потому, что согласился поцеловать Прасковью. В конце концов, поцелуй был вынужденный и глупый. Даже троюродную тетю, вымазанную толстым слоем крема, он чмокнул бы с большим чувством. Предал потому, что допустил саму возможность предательства и внутренне – пусть на миг – счел ее забавной, любопытной, романтичной, какой угодно.

Хочешь узнать, кто больше всего нравится девушке, посчитай, кого она больше всех за год назовет тупой гориллой или бесчувственной чурбашкой.

Я спросил: «Как выглядит мужчина твоей мечты?», а она: «Посмотри на себя. Посмотрел? А теперь представь нечто абсолютно противоположное!»

- Какой-то ты сегодня слишком послушный! Уже сорок минут я не могу вывести тебя из себя, хотя стараюсь изо всех сил!
– Сорок? Последний рекорд был пятьдесят две… – отозвался Эссиорх.
– Что пятьдесят две?
– За пятьдесят две минуты мы ни разу не поссорились. Сегодня надо добить хотя бы до круглого часа, а завтра можно идти и на рекорд.

От многоречивости наступает опустошение. Я когда час поболтаю, чувствую себя так, словно у меня выпили мозги, вставив в ухо трубочку!

Когда время течет слишком медленно, хочется выть на луну и подпрыгивать. Когда слишком быстро – поджимать колени, хвататься руками за стены и тормозить. Эх, взять бы и раз и навсегда уяснить, что происходит именно то, что должно происходить!

А парень-то знает, что он твой? Может, ему до сих пор мерещится, что он свой собственный?