Предел гуманитарной оптики
Не могла пройти мимо книги «Человек рождающий» о родильной культуре России. Авторы декларировали пересечение гендерной истории, повседневности и материнства. В книге есть достоинства, но все же как медик вижу множество перекосов, делающих ее спорной для профессионального врача. Медицина никогда не существовала в пустоте, на нее всегда влияла власть, социальные нормы и традиции.
Авторы последовательно создают однобокое представление о развитии акушерства и гинекологии. Проблема не в том, что они говорят о насилии над женским телом, дисциплине и государственном контроле, а в том, что эти сюжеты почти полностью заслоняют логику становления акушерской помощи. Попробую вернуть справедливость.
Авторы показывают, что роды как социальное, а не биологическое явление имеют много сторон — телесный опыт, язык, право, мораль, религиозные представления, социально-иерархические особенности. В книге представлено, как менялись представления о беременности, допустимом поведении женщины, роли семьи, повивальных бабок и врачей, государства. Особенно убедительны авторы в части, где они пишут о переходе родов в социальную сферу и расширении контроля над репродукцией и семейными отношениями. Читатель следит, как изменялись представления о норме женской жизни, как акцент сместился с женщины на объект наблюдения, где все регламентировано с точки зрения общественного и профессионального.
Основной методологический перекос книги весьма болезненный и несправедливый: медицина предстает как институт власти. Врач выступает не помощником, но проводником насилия, медицинское знание превращается в механизм подчинения, а клиника становится не пространством спасения, а пространством принуждения. Можно ли так смотреть? Да, конечно, если отбросить историю практической медицины как историю трудного поиска уменьшить материнскую и младенческую смертность и превратить ее в историю контроля над женским телом.
Особенно заметен этот перекос в изображении хирургии и инструментальных вмешательств. В книге они чаще всего перечисляются как профессиональное принуждение, господство мужчин и способ превратить роженицу в объект чужих манипуляций. С гуманитарной точки зрения такой анализ понятен: официальная медицина действительно усиливала власть специалиста над телом женщины. Но с точки зрения врача это выглядит иначе. Щипцы, операции, акушерские манипуляции, развитие асептики и антисептики, появление анестезии — это не способ достичь власти, но ответ на реальность при осложненных родах, кровотечениях, узком тазе, неправильном положении плода и многом другом, из-за чего гибли женщины и дети. Такой фокус в книге не предусмотрен. Есть проблема контроля, но отсутствуют риск, боль, сепсис, смертельные кровотечения и колоссальная смертность — все то, из-за чего появилась специальность акушера-гинеколога.
Показателен сюжет с манекенами и учебными «куклами». В книге они показаны как знаки разрушения индивидуальности женского тела. Практическая ценность и передовая по тем временам технология подготовки акушерок и врачей практически вычеркнута. Кстати, сегодня обучение по любой медицинской специальности тоже проводится на манекенах перед тем, как допустить студента к живому человеку. Все это — безопасность пациента, право на учебную ошибку, возможность отработать сложный сценарий — в книге оказывается перечеркнуто символической интерпретацией. Авторы справедливо и многократно отмечают, что в официальную медицину того времени женщин не допускали. Но эта асимметрия показана так подробно, что меркнет профессиональная ограниченность медицинской практики. С позиций сегодняшнего врача, основными методами диагностики в то время были «ухо, палец и глаз». Но многие вмешательства, которые из сегодняшнего дня представляются чрезмерными и грубыми, тогда были единственным шансом спасти жизнь.
Один из главных тезисов книги связан с медикализацией: авторы показывают, как беременность, роды и послеродовой период все чаще описывались языком патологии, наблюдения и нормы, смыкались с государственным интересом к рождаемости и дисциплиной женского поведения. Но медицинская часть направлена не на дисциплину, а на сохранение жизни. Поэтому социальные проблемы в истории акушерства стоило бы показать иначе, не противопоставляя, но связывая с изменяющимися требованиями времени.
Еще одна проблема — односторонняя оценка нормы и патологии. В эпоху без современных методов диагностики, с ограниченными возможностями хирургии, больше случаев беременности относили к осложненным или патологическим. Поэтому и подход к истории акушерства должен быть другим: необходимо рассматривать «технические» возможности того времени, а не судить с высоты сегодняшнего дня.
Однобокость книги обусловлена выбранным фокусом исследователей. Когда в центре анализа находятся гендер, власть, дисциплина и символическая организация репродуктивного опыта, медицинская практика неизбежно считывается как форма подчинения. Именно поэтому «Человек рождающий» блестяще показывает социальную цену медикализации, но упускает социальную цену ее отсутствия. Она подробно говорит о том, как женщина теряла автономию, и молчит о том, что без акушерства женщина нередко теряла жизнь.
«Человек рождающий» — важная, умная и полезная книга, но читатель вправе требовать другого баланса, при котором история власти не вытесняет историю помощи, а критика не заслоняет клиническую необходимость. Акушерство не только социальный институт, но и медицина спасения. Читателям рекомендую ознакомиться исследованиями по истории медицины, где фокус смещен на реальность осложнений, боли и смертей многих поколений женщин.
Как гуманитарная работа 4 балла из 5, как история медицины 2 балла из 5.
6 понравилось
