Незнакомец

Он бесцельно смотрел вокруг, скрестил ноги и вновь вспомнил слова Риэ: «Адвокат Кидо, вы хороший человек».

Может, он старался быть внимательным, чтобы получить вот такую оценку? Может быть, он пытался доказать, что он совсем не подозрительный, а порядочный, безобидный, самый «обычный японец»?

<...>

Он и правда чувствовал дискомфорт от всплеска националистических настроений после землетрясения, но это было не связано с тем, что он дзайнити, ведь его коллеги чувствовали нечто схожее. Одно дело, если бы проблема ограничивалась ультраправыми, но даже серьезные издательства, книги которых они читали с юности и чей выбор всегда уважали, теперь выпускали сочинения вроде «Ненависть к Китаю» или «Ненависть к Корее». Наблюдая за тем, как подобное чтиво заполняло полки книжных, невозможно было не впасть в пессимизм.

Правовой порядок, для поддержания которого Кидо упорно работал как юрист, обеспечивал его повседневную жизнь. Он защищал его права и права его семьи и поддерживал их гражданский статус. А что было бы, случись в качестве исключения нечто, что временно отменит этот порядок на каком-то разрушительном участке времени и пространства? Для тех подстрекателей, кто вышел посреди белого дня на улицы с криками «Смерть корейцам!», тонкие, сложные вопросы Кидо о бытии были бы бессмысленны. Хотя не обязательно, чтобы возникло что-то исключительное. Достаточно будет и одного человека, на которого повлияют голоса демонстрантов, и на фоне обычных будней он вдруг решит, что нужно убивать корейцев.

Когда умираешь, с этого самого момента — ни на миг позже — твое сознание прерывается и ты больше никогда не будешь способен чувствовать и размышлять, а время безостановочно будет и дальше течь для живых, больше никогда не имея к тебе никакого отношения. Мысли о смерти загоняли его сознание в угол. Он сейчас жив, и мир продолжает для него существовать. Однако от более чем пятнадцати тысяч человек, погибших два года назад в результате цунами, в этом мире не осталось ничего, что бы позволило осознавать или иметь отношение к происходящему. И не только в этом мире, но, вероятно, и в том тоже…

Страх смерти делал его восприятие жизни болезненно чувствительным.

Он сейчас подумал, что такие мысли уже давно его не посещали, он даже почти забыл об этом. А ведь Кидо в свое время, как и все подростки, упорно размышлял над вопросом «кто он?», связывая его с выбором будущей профессии.

В результате по совету отца он стал адвокатом. И хотя сомнения, правильный ли выбор он сделал, не покидали, он смотрел в неясное будущее, пытаясь себя убедить в том, что сможет реализоваться как личность благодаря профессии адвоката. Иными словами, для того чтобы жить, он должен был отвечать на вопрос «кто он?», и это скрывало в себе как надежду, так и беспокойство.

Вот уже лет пятнадцать он не возвращался к этим мыслям, считая, что, к счастью для себя, уже преодолел их. Среди его клиентов, людей одного с ним поколения, с которыми он работал ежедневно как их адвокат, было немало и тех, кто не мог устроиться на работу, не мог самореализоваться через собственную профессию — если пользоваться формулировками Маслоу, — вынужденно мирясь с нестабильностью в социальном положении и доходе.

Однако шок, полученный во время землетрясения, вновь поселил в нем чувство беспокойства, заставляя отвечать на вопрос «кто он такой?», хотя Кидо и считал этот вопрос в своей жизни давно закрытым.

Теперь он звучал не так просто, как когда-то давно, с возрастом изменилась и его формулировка. Теперь он звучал так: «А правильный ли я сделал выбор?»

Естественно, для своих лет Кидо ощущал, что он нынешний, носящий имя Акира Кидо, является результатом того многообразия событий в собственной жизни, которую прожил к настоящему времени. Та часть жизни, которая еще недавно была в будущем, теперь уже осталась в прошлом, и он уже в значительной степени понимал, что он за человек.

Конечно, он мог прожить и другую жизнь. Наверное, разных путей было бесчисленное множество. Но теперь перед ним были поставлены не вопросы «кто он?» и «кем он был?», чтобы жить дальше, а вопрос «каким человеком он умрет?».

Риэ считала, что никогда не была так счастлива, как в течение трех лет и девяти месяцев супружеской жизни с ним. Но вместе с концом его жизни эти воспоминания стали напоминать волчок, крутящийся на одном месте, который вдруг падает на бок и больше не двигается.

Если бы он остался жив, Риэ, возможно, никогда бы не заметила противоречий, подобно тому как пятно грязи на вершине волчка выглядит будто идеальный круг, пока тот продолжает вращаться.

Воспоминания о муже оставили свой след в каждой части ее тела. Ей было страшно, что за всем этим может скрываться жуткое лицо, которое на самом деле соответствует бесплодному прозвищу Икс.

Мертвые не могут взывать к нам. Они могут только ждать, пока мы позовем их. Однако мертвых, имена которых неизвестны, никто не может окликнуть, поэтому они все глубже погружаются в одиночество.

Стоя перед фотографией мужа на алтаре, Риэ не знала, что сказать, чтобы он обернулся. При его жизни, когда рядом были дети, она называла его «папа» или «отец», но, когда они оставались одни, она говорила «Дайскэ-кун». Из-за того самого впечатления от его блокнотов со скетчами ей хотелось добавлять к его имени — кун, будто он был одним из ее одноклассников в начальной школе. Казалось, что после слога — скэ- сам собой напрашивается суффикс — кун.

Но имя Дайскэ тоже принадлежало совершенно чужому человеку.

Риэ вызывала в памяти воспоминания о том, как звала его Дайскэ, когда расстояние между ними было самым маленьким, а любовь к мужу была самой глубокой. Когда никого больше нет рядом, когда ты вряд ли перепутаешь его с кем-то другим, когда нет необходимости отличать его от кого-то другого, даже тогда — особенно тогда! — мы обращаемся к любимому по имени.

«Если что-то случится во время путешествия, — предупредил отец, — можно надеяться на защиту только со стороны правительства Японии, так как правительство Южной Кореи не знает о тебе, с этой страной у тебя нет "чувства"».

Тогда отец всего один раз упомянул это «чувство», а Кидо не стал переспрашивать, что тот имел в виду. Но, вероятно, отец просто выбрал неправильное слово и хотел сказать «связи». Ведь он и правда никогда не жил в Южной Корее, и тот факт, что он никак не был связан с этой страной как ее гражданин, был неоспоримым.

Но даже сейчас, когда уже прошло больше двадцати лет, он никак не мог отвязаться от того слова, которое отец использовал по ошибке. У Кидо возник образ очеловеченной Кореи, которая не испытывала никаких «чувств» по отношению к Кидо, а вот он, возможно, именно в тот момент впервые что-то «почувствовал» в отношении этой страны.

А может, именно этот смысл тогда и вложил отец в свои слова?

Когда она, еще школьница, сидела в зале на станции и ждала автобуса в Миядзаки, она и представить себе не могла, что когда-то в будущем уедет в Йокогаму, найдет там работу, выйдет замуж, родит двоих детей, одного из которых потеряет в младенчестве, а затем разведется и вернется в родной город.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, но этот рисунок прозрачной акварелью изображал здание станции именно таким, каким оно сохранилось в ее памяти. Единственное отличие заключалось в том, что там больше не было девочки-подростка в школьной форме.

Однако он продолжал рисовать, в то время как остальные нет. Возможно, его мастерство не совершенствовалось, но он все равно с упорством продолжал рисовать. Назовите это хоть взрослением, хоть старением, но разве у большинства людей возраст позволяет и дальше заниматься такими детскими забавами?

Ведь он был взрослым человеком лет тридцати пяти – наверное, одного возраста с Риэ – и продолжал рисовать беззаботные картинки, и не просто одну ради забавы, он молча изрисовывал один блокнот за другим. Риэ это глубоко тронуло.

Неужели, когда он смотрел на мир, тот казался ему таким незамутненным? Интересно, какова была жизнь у этого человека, раз он может спокойно принять такую реальность?