Цитаты из книги Фердидурка

«Почему в стихах великого поэта Юлиуша Словацкого живет бессмертная красота, которая вызывает восторг?» Тут один ученик нервно завертелся и заныл: — А если я вовсе не восхищаюсь? Вовсе не восхищаюсь? Не интересно мне! Не могу прочесть больше двух строф, да не интересно мне это. Господи, спаси, как это восхищает, когда меня не восхищает? — ... Этим наивным признанием учитель чуть не подавился. — Тише, Бога ради! — цыкнул он. — Я ставлю Галкевичу кол. Он меня хочет погубить! Галкевич, видимо, и сам не понимает, что он такое сказал? ГАЛКЕВИЧ Но я не могу понять! Не могу понять, как это восхищает, если не восхищает. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Как это может Галкевича не восхищать, если я тысячу раз объяснял Галкевичу, что его восхищает. ГАЛКЕВИЧ А меня не восхищает. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Это твое личное дело, Галкевич. По всему видно, ты не интеллигентен. Других восхищает. ГАЛКЕВИЧ Но, честное слово, никого не восхищает. Как может восхищать, если никто не читает, кроме нас, школьников, да и мы только потому читаем, что нас силой заставляют... ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Тише, Бога ради! Это потому, что немного людей по-настоящему культурных и на высоте... ГАЛКЕВИЧ Да культурные тоже не читают. Никто. Никто. Вообще никто. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Галкевич, у меня жена и ребенок! Ты хоть ребенка пожалел бы! Не подлежит сомнению, Галкевич, что великая поэзия должна нас восхищать, а ведь Словацкий был великим поэтом... Может, Словацкий тебя и не трогает, но ведь ты, Галкевич, не скажешь, что душу твою не пронзают насквозь Мицкевич, Байрон, Пушкин, Шелли, Гете... ГАЛКЕВИЧ Никого не пронзает. Никому до этого дела никакого нет, на всех они скуку наводят. Никто не в состоянии больше двух или трех строф прочитать. О Боже! Не могу… ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Галкевич, это непозволительно. Великая поэзия, будучи великой и будучи поэзией, не может не восхищать нас, а стало быть, она захватывает. ГАЛКЕВИЧ А я не могу. И никто не может! О Боже!

Разве не правда, что каждый немножечко художник? И разве не правда, что человечество создает искусство не только на бумаге или холсте, но делает это ежеминутно в своей повседневной жизни: и когда девушка вставляет цветок в волосы, когда в беседе с языка вашего сорвется шутка, когда мы растворяемся в сумеречной гамме светотени — что же это такое, если не сотворение искусства? Так зачем же это странное и вздорное разделение на «художников» и остальное человечество? И разве не честнее было бы, если бы вместо того, чтобы гордо именовать себя художниками, вы просто сказали бы: «Я, может, чуть больше других занимаюсь искусством»? И еще, зачем вам весь этот культ искусства, которое содержится в так называемых «произведениях», — как это вам в голову взбрело и с чего это пригрезилось, будто человек так уж восхищается произведениями искусства и что мы млеем от неземного наслаждения, слушая фугу Баха?

Проклятие человечества состоит в том, что ... каждый должен быть прочувствован и оценен каждым, а представление о нас людей темных, ограниченных и тупых не менее важно, чем представление людей умных, светлых и тонких. Ибо человек крепчайшим образом скован своим отражением в душе другого человека, даже если это и душа кретина. И я решительно возражаю против точки зрения тех моих собратьев по перу, которые, заслышав мнение тупиц, принимают позу аристократическую и надменную, провозглашая, что «Презираю невежественную толпу». Какой дешевый, простецкий способ уклонения от действительности, какое жалкое бегство в фальшивое высокомерие!.. чем суждение тупее и ничтожнее, тем оно для нас существеннее и необходимее,

Ибо Взрослые ни к чему иному не питают такого отвращения, как к незрелости, и нет для них ничего ее ненавистнее. Они легко снесут любое, самое страстное бунтарство, лишь бы оно укладывалось в рамки зрелости, им не страшен революционер, который один зрелый идеал повергает другим зрелым идеалом и, к примеру, Монархию разрушает Республикой либо же, наоборот. Республику надкусит и сожрет Монархией. Да, конечно, они с удовольствием наблюдают за тем, как приходит в движение зрелое, возвышенное дело. Но если они пронюхают у кого-нибудь незрелость, если почуют запах молокососа и сопляка, тотчас же набросятся на него, заклюют, как лебеди утку, – сарказмом, иронией, издевкой ухайдакают, не допустят, чтобы паскудил им гнездо подкидыш из мира, от которого они давно уже отреклись.