Беатриса

Вера в себя способна творить такие же чудеса, как вера в господа бога.

Обычно женщина сначала живет чувством, затем наслаждениями и, наконец, рассудком: таким образом, в жизни женщины существуют как бы три различные эпохи, последняя из которых обычно совпадает с печальной порой увядания.

- Мои грезы, мои прекрасные синие птицы, прилетают из Парижа, они выпархивают из страниц Байрона и Вальтера Скотта: это Паризина, Эффи, Мина!

- Значит, мне суждено быть монахом в супружестве? Нет! Я уже вкусил от древа парижской премудрости.

- Она не может подарить мне сокровища своей любви, но она рассыпает передо мной сокровища своего ума, своей души, своего таланта. Она хочет быть для меня не наслаждением, а светочем; она не касается моих убеждений: она верит в дворянство, она любит Бретань.

- Ведь я могу добиться того же, чего добился барон де Растиньяк, — он нынче стал министром.

- Я так хорошо изучила круг своих обязанностей и поняла, что мой щит — всепрощение.

- Единственное оправдание моей страсти — это святое постоянство.

- Мы, женщины, живем лишь для любви, тогда как мужчины живут и для любви и для действия.

- Любовь, дорогая моя, куда более требовательный хозяин, нежели брак, но как сладко повиноваться ей!

Для Каллиста любовь была религией, но не божественной, а человеческой.

Бурные страсти любой ценой ищут свободы.

Умный человек прикидывается скромником и, как кошка, ластится к вам, добиваясь ответной ласки.

Его тщеславие оглушительно бьет копытами и с громким хрустом пережевывает свой незатейливый корм.

Первые дни брака являются пробным камнем как для мелких душ, так и для великой любви.

- «Я вам в матери гожусь», — говорила она. Сорокалетняя женщина, влюбившись в юнца, совершает, по ее словам, просто преступление, и она на это не способна.

Всякий поймет, как вещи воздействуют на людей. Ведь памятники прошлого накладывают свой отпечаток на тех, кто живет в их близости.

Этот своеобразный городок (Геранд) является как бы Геркуланумом феодализма, хотя и не покрыт саваном лавы. Он уцелел, но не живет; он существует только потому, что не разрушен.

«Когда скупость ставит себе определенную цель, она уже перестает быть пороком, она становится почти добродетелью – а чрезмерные лишения – непрерывными жертвами; и настоящий скупец, в сущности, лишь вынашивает большие замыслы, скрытые под мелочными проявлениями скаредности…»

Ее юность была укрыта снегом науки и одета льдом размышлений.