Дневник

РУССО ведёт беседу со своей душой, а ГОНКУР -- со всеми скудоумными соседями. ЖАН-ЖАК чувствует себя стариком, но, как он ни дряхл, он считает, что он лучше, чем молодые здоровяки.

ВАРЛЕН называет правкой коректур вычеркивание запятых, вообще, поиски блох в тексте.

Один ВИКТОР ГЮГО говорит; все остальные бормочут. Можно походить на него бородой, широким лбом, жёстким, ломающими ножницы волосами, которые приводят в ужас парикмахеров, можно, в подражание ему, усердно разыгрывать из себя дедушку или политического деятеля. Но стоит мне открыть любую книгу Виктора Гюго, наугад, так как выбирать невозможно, и я теряюсь. Тогда он - гора, море, всё, что угодно, но только не то, с чем могут идти в сравнение другие люди.

Я люблю МОПАССАНА потому, что мне всякий раз кажется, что пишет он для меня, а не для себя. Он почти никогда не исповедуется. Никогда не гоаорит: "Смотрите, вот моё сердце", или "Из моего колодца выйдет истина". Его книги веселят или нагоняют скуку. Их закрываешь без тревожного раздумья: "Великое ли это искусство, среднее, малое?"

ВЕРЛЕН: Я пишу стихи, которые должны переходить из уст в уста. Я говорю стихами. Элегия -- это нечто прекрасное, нечто простое. Она не имеет формы, презираю её. Ёсли бы я решил написать сонет, я написал бы их два.

Рядом со мной завтракает ОСКАР УАЙЛЬД. Оригинальность его в том, что он англичанин. Протягивант вам портсигар, но сигарету выбирает сам. Он не обходит стол: он просто его отодвигает. (...) Он огромный и носит огромную трость.

Был вчера нп выставке МОНЕ. Эти стога с синеватыми тенями, эти поля пёстрые, как носовоцй платок в клеточку.

Мне рассказали будто МОНТЕНЕН держит у себя на столе маленьких человечков из дерева и сбрасывает их по мере того, как его роман их убивает.

Вы перепродаете за три тысячи франков то, что сами купили за пятьсот, и говорите «дела есть дела». Но нет! Кража есть кража.

Всегда смешивают человека и художника под тем предлогом, что случайно они живут в одном теле. Лафонтен писал женщинам бесстыдные письма, что не мешает нам восхищаться им. Это очень просто: у Верлена гениальность божества и сердце свиньи… Но я, скромный читатель в толпе, я знаю только бессмертного поэта. Любить его – для меня счастье. Мой долг простить ему то зло, что он причинил другим…